Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

Это правда. Один раз я даже специально летал к нему в Прагу. Думал отговориться тем, что не успею получить визу, но тогда еще в Чехию можно было летать так, а билет он мне купил. И был какой-то смысл в его словах, которые, я думаю, он после и сам забыл, относительно того, что изменения в нас производит не время. Их производят деньги. Есть, конечно, и время кипения, и девять женщин за один месяц не родят вам ребенка, и так далее, но без той непонятной специи, каковой являются деньги, все это кипение времени ни к чему не приведет, супчик не сварится. С другой стороны, чтобы это не превратилось совсем уж в отраву, противопоказанную человеческому организму, там должно быть и что-то неизменное. Что-то еще. Допустим, бутылка водки утром девятого октября и я как приложение к ней. Или, допустим, кот. Все меняется – он нет, только стареет. Да и то незаметно, они ведь как: живет – живет, потом вдруг раз – и умер.

Мало ли во что я сам верю, не обо мне ведь речь. На самом деле, я думаю, что-то можно было бы изменить только в самом начале, а дальше уж как фишка легла, так легла, назад в этой игре не ходят. Первый раз я не пришел к нему на день рожденья в десятом классе, это было в 1986 году. Мы оба были без ума от Дюймовочки, но она призналась мне накануне, что купила ему в подарок электробритву «Филипс». Обалдеть, я уже тогда догадывался, что причина несправедливости – в деньгах. Деньги к деньгам, а я тут ни при чем, я тут лишний в своих индийских джинсах. Но в десять она позвонила и сказала, что Тыквин нажрался, ведет себя неправильно, и не могу ли я ее проводить, она на станции, звонит из автомата. Помнишь, гад, были такие автоматы в будках, только в 86-м они звонили уже, кажется, не за две копейки, а за пятнадцать, все начало меняться, но скорость перемен мы еще не могли себе даже представить, и у нас вся жизнь была еще впереди.

Все могло пойти по-другому, но эта электробритва уязвила меня в самое сердце, и я только проводил ее до дому и ушел в ночь, гордый собой. Между тем метро уже было закрыто, деньги, отложенные тебе на подарок, у меня оставались, но было жалко тратить их на такси, и я пошел пешком снова к Киевскому вокзалу. Все тут очень банально, а что в этом возрасте не банально? Мне хотелось нажраться, я слышал, что у таксистов можно купить водку, в тот год вообще ничего нельзя было нигде купить даже днем, а ночью у таксистов было, ты помнишь. Все так отчетливо, как будто вчера: вокзал, ночь, водка в багажнике. Что за странная штука – время, и вчерашнее как-то тускло, а это всё двадцать лет назад – и, как сейчас, перед глазами. И не то, что важно, а именно водка в багажнике, страшноватый таксист, черные палатки, вокзальный свет где-то в стороне. Вот точка, выбранная достаточно произвольно, но если начинать отсюда, то отсюда уже придется как-то управлять глаголами, употребляя их то в настоящем, то в прошедшем времени, хотя в русском мне еще очень не хватает давно прошедшего и длящегося настоящего. Вроде же и не дураки русские, а почему так?

Допустим: мне приходит мысль объясниться. Или нет, сначала, наверное, все-таки была мысль выпить, я расковырял бутылку ключами от дома, если помнишь, тогда экономили на «бескозырках», это были то ли пережитки социализма, то ли бездушные приметы уже нарождающегося дикого капитализма, я насилу расковырял эту бутылку, порезал палец жестокой крышечкой и отхлебнул несколько глотков. Сигареты у меня были. Потом уж пришла мысль объясниться, а до первой электрички ждать оставалось недолго, часа два. Вокзал, оказывается, был жилым, какие-то люди там бродили, но ни у кого из них не было электробритвы «Филипс», никто не дарил им их на день рожденья, и это сиротство меня с ними роднило. Я догадался купить вторую, прежде чем залез в вагон, электричка ночевала тут же на перроне, одна дверь была сломана, я сел на лавку, посмотрел в темное, немытое окно, уснул и проснулся как ни в чем не бывало перед станцией Ель.

Странно, но отчаянье, которое я испытывал в ту ночь, мне не с чем даже сравнить. Ну не с дефолтом же 1998 года, когда я потерял несчастные четыре тысячи долларов, которые, с точки зрения Тыквина, были вообще ничто. А Дюймовочка от тебя шесть лет как ушла к тому времени, и ты этим вроде не очень тяготился, вроде даже поверил, что причиной стала аллергия на кота, которую доктор определил у Сережки в 92-м, если я тут ничего не путаю. Оказалось, так всем удобнее: кот с Тыквиным, сын у Дюймовочки, а электробритвами к тому времени уже никто не пользовался, а только двойными (позже и тройными) лезвиями «шик». Наряду с этим появились компьютеры, на которых Тыквин и заработал, пользуясь папиными связями, первый миллион долларов. А в 1986-м, когда я ехал на электричке к нему на дачу, ничего этого не было еще и в помине.

А что еще объединяет нас с Тыквиным в пространстве времени? Только это: станция Ель, райкомовские дачки, летние, с газом, но без отопления, алюминиевые инвентарные бирки на стульях, ничего своего, на столе окурки в шпротах, пустые бутылки, дверь не заперта, ученик десятого класса «А» Тыквин один на диване и почти без признаков жизни. Мы читали, или видели в кино, или слышали от старших товарищей, что в таких случаях надо похмеляться. После первой его вырвало, он едва успел подпрыгнуть к окну террасы с блевотиной во рту. Но в октябре на этих дачках уже никого не было. А потом ты в самом деле ожил, и мы хорошо провели время. Помню, был такой теплый день, как бы летний, только листья уже почти все упали с яблонь в саду, мы стали зачем-то жечь их в кучах, мы как будто собирались собирать урожаи этих яблок еще много будущих лет и поклялись друг другу, что пусть лучше наша Дюймовочка достанется кому-нибудь третьему, счастья ей не с нами, а мы друзья навек. Дым от листьев слегка отдает лыжной мазью, как сейчас это помню, неказистые дачки казались роскошью на станции Ель, а новое поколение, если кто успел его народить, уже не узнает, как пахнет лыжная мазь, лыжи у них пластиковые, чего