Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

в самом деле достал из кармана презерватив и протягивал ему. – Нет!!! Все это руками надо делать. Ру-ка-ми!» Мы оба посмотрели на его руки, которыми он стал вертеть над столом, и я не знаю, что подумал он, а я подумал, что по рукам его кличка все-таки была верна: Толстый.

Да, чуть не забыл. Нет, не так. Наверное, мне просто не очень хочется вспоминать об этом, но надо уж вспоминать, раз взялся. Один раз мы с ним как бы поменялись ролями. Это случилось при следующих обстоятельствах. Решили отметить пятнадцать лет нашего выпуска. Пришло человек пятнадцать: все, кроме тех, кто уже умер, или тех, кто почему-то не пришел. Это было в ресторане, специально выбранном так, чтобы не слишком дорого, но и в то же время прилично. Я сразу понял, что принадлежу к той, второй группе, но мы уже расселись, не убегать же было, как я убежал однажды в шестом классе, когда меня за что-то хотели побить. Сначала, как водится, стали спрашивать: а где этот, а где тот или та и почему они не пришли. Было высказано предположение, что, может быть, кому-то все-таки в ресторане показалось дорого. Потом кто-то (не Тыквин) сказал: «Но ведь ставилось же условие, что если у кого-то нет, то все равно. Мы что, не заплатим? Мы друг другу все-таки одноклассники или кто?» Эта тема какое-то время обсуждалась, потом одна хорошая девочка, отличница, сказала: «Ну вот, Длинный же пришел!» – и все посмотрели на меня, кроме Тыквина. Мы с ним сидели в разных углах стола, никто, кажется, тут и не знал, что я работаю у него спасателем раз в год, кроме Дюймовочки, но она была среди тех, кто не пришел почему-то. Никто не знал, что мы были с ним близки, да мы и не были никогда до такой уж степени близки, но все-таки, когда наша отличница это сказала, мне показалось, что один только Тыквин посмотрел на нее, а не на меня. Эта печать ущербности по жизни просто сияла, как прыщ, у меня на лбу. Вот же, блядь, что делают деньги в совокупности с временем, которое все время уходит у вас из-под ног. Они все равно ставят печать у тебя на лбу. Разница только в том, печать это первого сорта или третьего. Ты можешь ходить там, где ее не видно, но это пространство сужается, рано или поздно ты все равно будешь в таком месте, где нужен фейсконтроль. И ты просто курица с сальмонеллой, вот ты кто.

Если сокращать, что мы и сделаем, потому что речь-то все-таки не обо мне, то утром я проснулся в роскошной каюте какого-то парохода; белье, на котором я лежал в брюках, было в розово-сиреневых тонах, я совершенно не помнил, как сюда попал, а напротив за столом сидел Тыквин, одетый в свой вчерашний ресторанный костюм, но на этот раз без кота. Перед ним был стакан, в котором шипела, вертясь, какая-то таблетка. «Выпей, – сказал он таким тоном, каким, наверное, отдавал распоряжения своим вице. – Размочи горло, а потом я налью тебе пятьдесят грамм, иначе тебя просто стошнит». Все он делал умело, но тут чудес не бывает. «Где я? Куда мы плывем?» – спросил я на всякий случай, когда понял, что пятьдесят грамм сейчас начнут усваиваться. Он сказал: «Это казино. Оно пришвартовано к берегу. В эту каюту мы иногда телок водим, а теперь, видишь, и для тебя пригодилась. Все, брат, уже приплыли. Ты ничего не помнишь? Не помнишь, что ты говорил вчера?» Голова у меня раскалывалась, на такую голову такой вопрос – это была пытка. «Ты сказал, – пояснил он, – что, если бы у тебя был вчера пистолет, ты бы нас всех перестрелял, а меня первого. Это что, правда?» Я сказал: «Значит, я ни в чем не лучше тебя, тебе это должно быть по кайфу. Если бы я был лучше, во мне бы этой зависти не было. Значит, я тот праведник, у которого просто хуй не стоит. И мне без надобности эта ваша интересная каюта. Налей еще. Мне надо прийти в форму, чтобы ответить на твой вопрос более углубленно». Он молча полез под стол, где у них был, оказывается, мини-бар, и при открывании зажигался свет: в самом деле, это было очень удобно.

Я почти никогда не нажираюсь так, чтобы ничего не помнить. Наверное, на этот раз мне просто надо было что-то забыть. Я подошел к иллюминатору и увидел за газовой шторой, что утро, а пароход стоит напротив парка, но это успокоило меня только чуть-чуть, все равно было стыдно. «А ты-то что же со мной не выпьешь? Раз уж я тебя все равно не застрелил вчера?» – спросил я. «А я же и вчера не пил, – сказал он, наблюдая за тем, как я опять полез в мини-бар, с холодной усмешкой охотника. – Ты что, не заметил? Я теперь пью раз в год на день рожденья и утром с тобой. Мне нельзя». – «Не переживай, – сказал я. (Меня уже чуть отпустило.) – Мы все больные люди, Толстый. До вчерашнего я думал, что большинство людей большую часть времени здорово, но могут заболеть. А теперь я думаю наоборот: все больны как бы первородным грехом, но некоторые в легкой форме, почти латентно, так что на вид они как здоровые. С течением времени болезнь может принимать различные формы, ты болен алкоголизмом, я завистью, но это только разные формы проявления бациллы, которая, видимо, называется “деньги”. Ты ли, я ли – мы все переносчики заболевания. Иммунитета нет». Он подумал над моими словами – вероятно, так, как он думал бы над предложением оплатить эту каюту, например, за неделю, чтобы я тут научился обращаться с девочками. Он сказал: «Нет, не в этом дело. Вы инопланетяне, нас разные виды. Если у кого-то не стоит, это не всегда значит, что человек болеет, это может быть просто женщина, например. Но мы понимаем вашу пользу лучше, чем вы понимаете нашу. Ты мне нужен, Длинный. Иначе какого бы черта я тебя сюда притащил вчера? Сдал бы ментам или оставил на скамейке, пусть бы тебя убили на хер».

Он отправил меня домой с невозмутимым водителем Колей. В машине работало радио, «Эхо Москвы». Ксения Ларина вела детскую передачу – было, оказывается, воскресенье. С ней еще какие-то тетки говорили про какие-то детские книжки. Ни с того ни с сего, а, по правде, спьяну, у меня навернулась слеза, но Коля внимательно следил за движением на набережной.