Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

в ожидании застрявшего где-то чемодана я оглядывал огромный зал, гудящий тысячью голосов у ползущих лент с багажом, и задержался взглядом на рекламном щите чуть выше, почти под потолком. Вдруг там повернулись вокруг своей оси какие-то панели, стерев прежнее изображение как бы белой тряпкой, и соткалось лицо Lila – я даже закрыл и открыл глаза, чтобы отогнать сон. На ней был медицинский халат, распахнутый на синей водолазке от ветра как бы на бегу – я прекрасно помнил эту парижскую фотографию. «“Силавит”, – гласила надпись под ней. – Витамины для взрослых и детей. Русская сила по лучшим европейским рецептам…» Там было еще что-то шрифтом помельче, но я не успел прочесть.

В этот момент, застыв у ленты, по которой мой чемодан один раз уже проехал мимо, я не подумал ни о том, как Витошкину удалось так скоро все это провернуть, ни о деньгах, которые, считай, были у меня уже в кармане, – я смотрел только на лицо, пока панели не повернулись снова и на щите не возникло изображение дорожного портпледа: я помнил и это выражение неподдельного счастья, и укол ревности или зависти, которые называются одним и тем же словом, но это счастье транслировалось всем и теперь оказывалось и моим тоже – что ж, пусть будет: кто счастлив, тот и прав.

Но что-то там было не так: изображение исчезло, а ощущение фальши осталось. Может быть, очки, которые вовсе не были ей нужны?.. Чемодан проехал мимо еще раз – я сделал вид, что это не мой, я стоял и ждал, когда там, на щите, она появится снова. Панели повернулись, и я все понял: ветер дул не с Сены, а с Москвы-реки, на что определенно указывал силуэт метромоста и шпиль Университета. Но ведь она была счастлива не тут, а там, и в том ее счастье было что-то интимное, гораздо более интимное и сокровенное, чем только «сделка». Как же она позволила обманывать счастьем, зачем ее изображение лгало теперь тысячам и сотням тысяч разглядывавших его?

Боже, значит, и она всего только кукла, дурилка, подмена, измена – как же я-то сам так обвел себя вокруг пальца? Чемодан ехал ко мне в третий раз, и я выхватил его, словно бомбу, едва не успевшую взорваться: болезни во мне никакой уже не было – была теперь только пустота и какая-то злая решимость.

В дедовой квартире, куда я добрался часам к девяти (темнело теперь рано, и во дворе в начавших облетать деревьях зажглись фонари), все было так, словно хозяева (ведь я тут уже не хозяин) только что уехали: чувствовался запах ее духов, кофе, гренок и чего-то детского, будто молока. Теперь Анри, наверное, жалел, что снес стену между комнатами: два одинаковых, еще пахнувших магазином дивана пришлось поставить рядом за барной стойкой – они были застелены одинаковыми пледами, и под одним, чуть в глубине, я увидел завалившуюся туда куклу и почему-то не стал ее поднимать.

Надо было скорей убираться с чужой территории в дедов кабинет. Я зашел на кухню, вычистил там в холодильнике колбасу и сыр, хотя есть особенно не хотелось, прихватил и бутылку сухого, и еще пришлось сходить второй раз в гостиную за стаканом и штопором. Я залпом выпил, закурил и стал смотреть в окно, где чуть ниже нашего этажа в лимонно-желтой липе путался розовый свет фонаря. Наконец я был дома, в этих четырех стенах, заставленных книгами, но только здесь, а за дверью все было опять уже не мое. И не надо! Так легче. Уеду жить в Дом композиторов. И что такое «дом»? Разве он возможен?

Я прожевал кусок колбасы и набрал Голубя. Он откликнулся, словно сидел и ждал:

– Алло, ты уже в Москве, дома?

– Да, если можно так сказать. Десять минут как вошел.

– Как ты себя чувствуешь? Настроение как?

– Нормально, – сказал я. – Все в порядке, я вижу цвета. Вон там, напротив окна, розовый фонарь в лимонных листьях липы.

– Здорово! – сказал он. – Но все равно надо провериться на всякий случай. Тем более я тут взялся читать твоего Бодрийяра, и нам есть что обсудить. Слушай, а приезжай прямо завтра! Есть скоростная электричка в четырнадцать сорок пять, ты успеешь выспаться и в шесть вечера будешь уже у нас. Я тебя встречу, там от вокзала недалеко. Мы поболтаем, я тебя устрою в больнице, а утром мы тебя просветим со всех сторон, захвати только анализ крови. У нас больница большая, кабинеты по воскресеньям работают, я попрошу, это все будет бесплатно. А вечером мы с тобой двинем назад. Или даже утром в понедельник на семичасовой, мне надо быть в час в министерстве. Ну, приедешь?

– С Ярославского? В четырнадцать сорок пять? – переспросил я, догадываясь, что ему это для чего-то надо, да и мне, наверное, тоже.

– Да! Договорились, мы с Люсей встречаем тебя на вокзале в шесть!

Ах вот оно что. Ну что же, отсвет чужого счастья, если оно настоящее, это тоже почти свое. Может быть, даже лучше, потому что свое – это всегда только краткий миг, как луч этого фонаря, промелькнувший сквозь листву, а чуть повернулся – и нет его.

Я накатил еще стаканчик, чтобы ярче было смотреть, и стал соображать, где взять белье, чтобы постелить на диване, а впрочем, можно было перекантоваться и так, под пледом. От звонка я вздрогнул, потому что тишина была внутренняя, а телефон мой уже три месяца как не звонил. Ее голос в трубке казался еще ниже, чем обычно, с хрипотцой:

– Привет. Анри сказал, что ты должен был прилететь сегодня. Что не звонишь?

– Привет. Я только приехал, а уже поздно, я собирался позвонить вам завтра.

– Почему «вам», а не мне? – Я промолчал, не найдя, что ответить. – Ты нашел, что поесть? На плите макароны с сыром, я не стала убирать их в холодильник, ты можешь погреть в микроволновке.

– Да, спасибо, я утром поем, сейчас устал. Я тут открыл бутылку вина, ничего?

– Ты о чем вообще? Это же твой дом. Ты завтра приедешь на дачу? Тебе, наверное, понадобятся теплые вещи? Они все на месте, мы старались ничего тут не трогать.

– Завтра нет, – сказал я. – В воскресенье, может быть. Поменяемся: вы сюда, а я туда. А потом я сниму номер в Доме композиторов, это рядом, и кормят там тоже хорошо. Буду сидеть и переводить, мы теперь богатые, да мне особенно ничего и не надо. А завтра я уже еду к Голубю в Ярославль, в воскресенье он тоже собирается в Москву, но я, может быть, сойду тогда в Александрове и возьму такси – там уже