Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

прав», – шептал я про себя, ворочаясь: это было так важно и так много объясняло, что пришлось еще выпить, но что-то у меня там все равно не срасталось, тем более что обратное было бы неверно. Утром я опять с трудом заставил себя встать.

* * *

Дни опять потянулись, неотличимые друг от друга, неизменно солнечные, но серые. Я купил градусник, и мерить температуру превратилось у меня в манию – по крайней мере, так я находил оправдание, чтобы лишний раз не бриться и надевать одну рубашку два дня подряд. На переговорах с меня лил пот, хотя везде работали кондиционеры – я начал кашлять и делал это даже нарочно, но я же предупредил всех, что болею, и на меня просто перестали обращать внимание, как если бы переводила компьютерная программа, досадно несовершенная только тем, что она потеет и кашляет. По утрам температура была тридцать семь и две, а днем тридцать семь и четыре, и это ощущалось как улучшение, а к вечеру падала до тридцати шести и девяти. Я даже добирался до бассейна, где через силу проплывал метров двести, а потом сидел в хамаме, где можно было потеть на законных основаниях, – а на самом деле я понимал, что если попаду домой раньше десяти, то выпью слишком много и утром уже не смогу встать.

Голубь еще звонил мне несколько раз по скайпу, и я описал ему свои симптомы – он требовал, чтобы я все бросил и летел к нему в Ярославль на обследование, но для этого надо было слишком о многом договориться здесь и слишком много сделать, а у меня не было сил, и я просто перестал отвечать на его звонки. Так прошло еще месяца полтора – я читал, что в депрессии ни в коем случае нельзя принимать никаких решений, потому что все они будут ошибочными, и просто ждал, что должно же это когда-нибудь кончиться.

Однажды, когда я потел в офисе, механически переводя какой-то очередной договор, меня позвали к руководству – сейчас я уже забыл, как его звали, и не хочу вспоминать. В кабинете, отделанном африканскими породами дерева, от кондиционеров было так холодно, что руководство выглядело вполне естественно в пиджаке и в галстуке, а все прочие, если кто не догадался заранее надеть пиджак, должны были ежиться и терпеть. Там сидел, чуть развалившись в кресле, Витошкин: в белоснежной рубашке, сияя зубами, излучающий оптимизм, как будто он всегда был тут и температура была в самый раз.

– Вы знакомы? – спросило руководство, не предложив мне сесть и прекрасно зная, что знакомы. Мы с Витошкиным годились ему по возрасту если не в отцы, то в учителя. – Вот, Виталий Константинович к нам заехал…

– Привет! – сказал Виталик, легко поднимаясь с кресла и стискивая меня в объятьях, я, впрочем, тоже рад был увидеть родное лицо. – Ну, поехали куда-нибудь поговорим, с работы тебя ради такого случая, я думаю, отпустят. Правда, …? – (Как же его звали-то?)

– Конечно, бумаги подождут, – сказало руководство. – Там во дворе белый «ауди», можете покататься, ключи в замке, ворота вам откроют.

– Ты как здесь очутился? – спросил я, оседая на пассажирском сиденье.

– Тебя приехал отмазывать, – хохотнул он, поворачивая ключ зажигания. – Но прежде всего тебе сейчас надо выпить, хотя доктор и не советует. Но иначе не выйдет поговорить: ты на снулую рыбу похож.

Он прекрасно знал здешние рестораны, и через десять минут мы были уже на веранде, откуда открывался прекрасный вид на то самое малахитовое море, на сады и белые виллы с голубыми ставнями. Здесь было безлюдно, дул ветерок, и в тени пот сразу высох. Я ждал, пока он заказывал лангустов и какую-то особенную рыбу, долго выбирал вино, хотя я бы выпил для начала виски – о чем я ему и сказал.

– Правильно, с этого и начнем, два двойных со льдом, – сказал он, отдавая карту официанту и поворачиваясь ко мне. – Ну, чем это ты болеешь? Не мямли!..

– Не так чтобы чем-то конкретным, но и не здоров, – ответил я скупо, так как именно ему жаловаться на жизнь я не хотел. – А ты что, в самом деле из-за меня прилетел?

– Ну так, заодно. Я обещал их тут проконсультировать относительно одной интересной фирмочки, они мне даже оплатили билет. Ну и насчет тебя тоже…

К нам подходил официант-араб с двумя стаканами виски на подносе, и Виталик умолк, хотя тот точно не понял бы ничего по-русски. Он просто смотрел на меня и тихо ржал – он еще в школе так делал, и в этом даже не было ничего особенно обидного. В десятом он был красавчик, но все время скалился, и к двадцати пяти у него были уже залысины, а к тридцати морда сатира, которая с тех пор уже мало менялась.

– Я же тебя рекомендовал, а ты тут, оказывается, диссидентствуешь, – сказал он, когда официант ушел, а мы чокнулись и выпили. – Георгиевские ленточки срываешь, что-то про жасминовую революцию гонишь…

– Да как же это?.. – сказал я оторопело, припоминая разговор у врача.

– А ты думал! Эх, Коля Перекати-поле, не учишь ты уроков, даром что грамотный. Опять забыл Наташку с третьего курса, а это же тут так принято, ничего личного…

– Мерзость…

– Что, виски? Ах это… Да ладно, не бери в голову, смотри, какая тут красота, пока не выгнали, вон нам уже лепешки с салатами несут – давай закусывай, я плачу…

Рядом с Виталиком я правда почувствовал себя намного лучше, словно вместе с ним оттуда, с отчизны, где он уже почти не бывал, прилетела какая-то живительная сила.

– Я думал, по крайней мере, это все-таки частная компания…

– Ты правда так думал?.. Ты что, собрался с ними дискутировать? Да и не надо вам дискутировать и бесполезно, вы просто по разные стороны мифа: они по одну, а ты по другую, – это не то, что с русского на французский или наоборот, тут это вообще никак перевести нельзя и понимание невозможно.

– Да, это примерно то, о чем говорит Фуко, хотя ты его так и не осилил.

– Ну изложи, я люблю послушать умных, когда есть досуг, – подначивал Виталик, принимаясь потрошить щипцами лангуста.

– У него это называется «Археология знаний», – стал я объяснять. – В нашем сознании знания лежат не так, как в книжках или как учили в школе. Там не система, а как попало, словно археолог раскопал пласт, а там черт знает что: какие-то черепки, кости, монетки, все перемешано и нельзя понять, что из какого времени застряло…

– Ешь за разговором, я тебе разделал, а то ты половину