Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

Мы собрали посуду и отнесли подносы на стойку – на том и расстались. Рассказывать ему про Голубя и Лилю получалось вроде как и не к слову.

Билет на третье октября, пятницу, был уже забронирован и оплачен, но я никак не мог собраться с силами, чтобы позвонить Анри, все откладывал на завтра, но завтра каждый раз было не лучше, чем вчера. Пока однажды в середине сентября он не позвонил сам.

– Как там твои дела? – осведомился он после преувеличенно радостных приветствий. – Почему ты нам не звонишь и ничего нам не рассказываешь?

«Нам», ага… Я сказал:

– Здесь очень жарко. И вообще рутина, рассказывать особенно нечего. Ну ты же тут бывал. А как у вас? Я слышал, дожди? Грибы, наверное, пошли? Я научу тебя собирать русские грибы, Лиля их тоже не знает, в Крыму таких нет… – сказал я, намереваясь далее сообщить как раз о своем возвращении.

– О да! Нет, они знают, ее мама знает! Мы с ней прекрасно общаемся по-немецки. На участке выросли два белых, и она сделала из них восхитительный суп. Да, кстати: мы хотим построить вокруг твоей дачи новый забор, – объяснил он наконец причину своего звонка. – Старый, деревянный, повалился в двух местах: около ворот и сзади, где сарай…

Я живо, словно вот сейчас, увидел, представил себе это место, и мне сразу безумно захотелось туда – нет, наверное, не туда в географическом смысле, а в прошлое, в лет семь, когда мы с отцом, еще ничего не зная про будущего Солженицына, про Наташку с третьего курса и ее папу, тоже находили белые грибы как раз там, где теперь упал забор.

– Что?.. Извини, я тут отвлекся…

– Забор! Тем более у нас теперь тут ее дочка, на даче, она пошла в школу, но на уик-энд мы стараемся приезжать сюда, тут воздух и осенью очень красиво. Забор можно сделать металлический, как тут у многих, это дешевле, но это будет не очень красиво, а можно каменный, а металлические только ворота. Я хотел предложить тебе оплатить пополам, я вычту из тех денег, которые еще идут нам за сериалы. Так будет по-честному? Ведь ты же вернешься через два года, а забор останется…

Я представил их всех там, на дедовой даче: какую-то немецкую бабушку, чужую дочку и Lila, о которой я знал, каким образом она устроила эту дочку в школу, а Анри этого не надо было знать, – и мне совсем расхотелось там появляться, мне опять вообще ничего не хотелось, только уснуть и не знать ничего. Я сказал:

– Мне все равно, я не собираюсь жить до ста лет, а сын вряд ли когда-нибудь захочет туда приехать. Мне бы хотелось сохранить старый забор, но если он совсем плохой, пусть будет каменный. Только, послушай, я заболел, мне не подходит африканский климат. Поэтому я вернусь не через два года, а уже через две недели, третьего октября, в пятницу. Я как раз собирался позвонить тебе. В пятницу вечером вы будете на даче или в Москве?

– Но как же… У нас же договор… – Он явно не обрадовался.

– Договор есть договор, – сказал я. – Я не собираюсь вас ниоткуда выгонять. Решим, когда я прилечу. Но сначала мне надо будет попасть в квартиру и на даче собрать кое-какие вещи, будет уже прохладно, а у меня тут вообще ничего теплого нет…

– Тебя надо встретить? – спросил он, помолчав и переварив эту новость.

– Нет, в пятницу из Шереметьева я доеду до «Аэропорта» на такси навстречу трафику минут за сорок. У меня случайно есть с собой ключи, они были в сумке.

– Да, хорошо. Код сигнализации прежний. Мы будем на даче, но я постараюсь оставить тебе что-нибудь в холодильнике, что найдешь – ешь…

* * *

Накануне вылета я плохо спал, вскакивал и проверял, на месте ли паспорт, а в самолете вдруг крепко уснул минут на сорок. Проснулся я, как мне почудилось, от скрежета поезда метро, при этом женский голос отчетливо произнес с эхом: «Станция “Проспект Маркса”, переход на станцию “Площадь Революции”». Почему «Проспект Маркса» – ведь там уже все давно называется по-другому? Я открыл глаза и поднял шторку иллюминатора – за ним, уже не так далеко внизу, простиралось желтое море Подмосковья с течениями шоссе и островами дачных поселков. Я почувствовал необыкновенную легкость, словно летел не самолет, а я сам, как перелетная птица, – туда, где скоро наступит зима, но куда меня влек врожденный и никем так и не объясненный инстинкт. Я не мог оторвать глаз от зрелища осени и ремень на животе застегивал на ощупь: если посмотреть чуть дальше, видны были еще и черные вспаханные, желтые скошенные и светло-зеленые под озимыми поля, а еще дальше синева водохранилища, по которому куда-то деловито плыл белый теплоход. Свет шел не с неба, а как бы снизу и стелился, и все это становилось все ближе – под брюхом бухнуло: самолет выпустил шасси. Я еще побаивался, но уже знал, что болезнь чудесным образом осталась позади, где-то за границей с Турцией, которую мы перелетели во сне.

Самолет мягко ударился колесами о бетон, а я по-прежнему видел за окном полоску леса – желтую, забор – белый и на его фоне красную пожарную машину. Русская речь в салоне не раздражала, а была лишь частью окружающего мира: пассажиры толпились в проходе, надеясь обогнать друг друга у будок паспортного контроля. Я заставил себя не торопиться, чтобы не расплескать в себе эту вернувшуюся легкость, а ключи от дедовой квартиры я переложил из сумки в карман и двинулся по коридору, своей бесконечностью напоминавшему тот, больничный, но повернутый наоборот: в определенность.

Встав в очередь к паспортному контролю, я вставил в телефон московскую симку, а тунисскую сунул в карман, чтобы выбросить где-нибудь в урну. Симку-то я вставил, но мне некому было позвонить. Витошкин был на Лазурном Берегу, Анри я уже и так все сказал, а Lila сейчас сказать мне было совершенно нечего. Хи воюет где-то на Донбассе, Голубь в Ярославле… Лучше поехать к нему, пройти обследование, которое, как я теперь был совершенно уверен, ничего не покажет, но Голубь был тем единственным человеком, ради которого эта московская симка могла пригодиться. Я стоял уже на желтой линии, и сзади нетерпеливо сказали (я не сразу понял, услышав русскую речь, от которой отвык): «Ну вон же, чего вы стоите, спишь, что ли?»

Возле ленты транспортера