Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

– Кроме того, знание не обязательно должно быть истинным. Человечество только лет четыреста живет с пониманием того, что Земля крутится вокруг Солнца, а прежде Солнце тысячелетия вертелось вокруг Земли, и как-то все с этим жили…

А лангуст был вкусный, черт возьми, и я сейчас только понял, что уже месяца три по-настоящему не ощущал вкуса еды.

– Ну вот, – сказал он. – Слава богу, ты, кажется, сообразил – со своей стороны мифа. Ну и не суйся к ним, это же просто техника безопасности.

– Но я же переводчик. – Виски уже зашумел у меня в голове, а тут еще и вино. – Мне надо кого-то через что-то переводить. А ты-то сам сейчас по какую сторону мифа?

– Я посредине. У тебя такая профессия, а у меня такая, я же внедренный.

– Врешь ты все, разведчик, – сказал я. – Может, мы никогда и не узнаем, в чем правда, но ты всегда знаешь, когда ты врешь. Вот в этот самый момент нельзя этого не знать.

– Да, вот черт, это верно! – сказал он. – В этом-то и проблема. Это ты меня этим заразил, интеллигент вшивый. Ладно, кончай сопли жевать, ешь…

Мы покончили с лангустами, заказали еще бутылку вина под рыбу, разобрались и с ней тоже – хорошо было там, на веранде, спокойно.

– Кстати, как у вас в Женеве все прошло? – перешел я к тому, о чем еще двадцать минут назад, трезвый, и не хотел вроде бы спрашивать.

– Великолепно! – сказал он. – Все в восторге от Lila, включая представителей нашего Минздрава. Она уже тараторит по-французски, поет и пляшет, лицо фирмы, настоящая русская красавица, короче. Я, кстати, уже поздравил с этим Анри…

– Она полутатарка, полунемка, ее родителей депортировали из Крыма… – сказал я, уже чувствуя, как цвета меркнут и все снова становится серым.

– Ну, русские красавицы так и получаются, – доносился, как из тумана, голос Виталика. – Знаю, она мне успела рассказать в перерывах… Сейчас к ней мама переехала из Керчи с дочкой. Я дочку, кстати, в нашу школу уже пристроил… Ты что опять приуныл-то?

– Да так… – выдавил я. – Это хорошо, если девочку удастся в школу…

– Держи удар-то, Полянин, держи! – сказал он. – Ты не в четвертом «А», тебе, блин, полста, пора обрести здоровый цинизм. Все имеет свою цену, и то, что мы называем любовью, это всегда только сделка… Тебе привет от папы с мамой, кстати. Папа нам очень помог, первые поставки уже пошли, так что оттопыривай карманы, Коля Перекати-поле…

Официант унес тарелки и принес в серебряном кофейнике крепчайший кофе. Мне опять как будто стало получше – это было вроде лихорадки.

– Кальян мы же не будем заказывать, верно? – сказал Виталик. – Путь его молодые курят, это глупость, а мы по «Житан». Теперь слушай, что я тебе скажу. Внимательно.

Я постарался сосредоточиться, понимая по-взрослому, что ревность, как и зависть, означает всегда только потерю иллюзии. Он выпустил дым кольцами, посмотрел на меня:

– Никакой ты не отщепенец и не неудачник, выбрось это из головы. Вас таких, считая с диаспорами, миллионов двадцать. И вы нам нужны. Я это понимаю, я продвинутый, а к руководству (спокойно, тут нас не записывают) пришли не самые умные, к сожалению. Но я не об этом, я о том, что мы – братья.

Хотя и закуска была хороша, но и выпили мы уже немало – впору было обниматься.

– Короче, давай возвращайся, нечего тебе тут делать, – подытожил он.

– У меня контракт на два года.

– Вот чепуха-то. Через полгода вся Россия будет жрать силавит, у тебя денег будет – лом, выплатишь неустойку. А может, я так договорюсь – отработаешь месяц, чтобы и меня не подставлять, и недолго, и домой. Тебе надо обследование пройти, в конце концов.

– У меня нет дома, я же им сдал на два года дачу тоже.

Как-то он умел так повернуть, что и не хотел я жаловаться ему на жизнь, а в конце концов именно это всегда и выходило.

– Не плачь, там места много, Анри потеснится, – сказал он удовлетворенно. – Да и не вечно он будет там торчать, теперь у России будет другая политика, а если не поймет, мы ему объясним. Пока снимем люкс в Доме композиторов – помнишь, мы еще туда осенью ходили с судками, когда лень было макароны варить? Будешь сидеть и переводить своего Бодрийяра. Ну?!

Вскоре руководство в самом деле сообщило, что «согласно заявлению» сможет расторгнуть со мной контракт в начале октября, когда новый переводчик вернется из отпуска и будет готов приступить к работе. Я считал дни, которые, впрочем, побежали веселей: температура все еще поднималась, но я перестал обращать на нее внимание и даже съездил в выходные на пляж и еще раз взглянуть на развалины Карфагена.

Как-то за обедом в столовой ко мне подсел доктор и спросил, как я себя чувствую.

– Спасибо, вашими молитвами. Хотя я был лучшего мнения о врачах…

– Вы их многих близко знали? – спросил он, не пытаясь изобразить удивление, но, напротив, насмешливо.

– Троих. Я дружу с хирургом Михиладзе, он как раз перед моим отъездом сюда уехал оперировать раненых в Донбассе. А вы, между прочим, со своей георгиевской ленточкой сидите здесь с две тысячи девятого года.

– Вот как! – сказал он. – Я не знал. Георгий учился на курс младше меня, мы с ним еще за сборную института по волейболу играли. Как время меняет людей: он тогда увлекался рок-н-роллом и не был таким патриотом. Что же вы сразу-то не сказали, что он ваш друг?

– И что бы вы тогда сделали?

– Если вы думаете, что я написал на вас донос, то это не совсем так. Просто тут во всех кабинетах все пишется, и они иногда слушают. Они меня спросили потом мое мнение – я ответил, что вы не совсем в себе. Но я бы просто не заводил с вами таких разговоров, если бы вы сказали про Гоги. Впрочем, вы же не карьерный – я слышал, вы скоро уезжаете?

– Да. Мне не подходит здешний климат.

– Пройдите все-таки обследование, мало ли что. Увидите в Москве Михиладзе?

– Надеюсь, да. Он время от времени приезжает за медикаментами.

– И вы с ним не разругались из-за Донбасса?.. – удивился он искренне. – Ну что ж, передавайте ему привет от Володи Плоткина – запомните или карточку дать? Они у меня в кабинете – зайдем? Давление еще раз померяем заодно.

– Не надо, я запомню.

– Гоша был великолепен в нападении, – сказал этот Плоткин, прощаясь. – Выпрыгивал чуть ли не по пояс над сеткой и лупил со страшной силой. А я был разыгрывающим. Как же время меняет людей…

– Я все