Дегустация - Ксения Алексеевна Буржская

Линда улыбается, собирает остатки соуса хлебом и кладет в рот. Это ошеломительно красиво.

— Если вы придумаете еще что-нибудь подобное… То есть бесподобное! То обязательно.

В сердце Егора — легкая паника, в венах Елены, как у подростка, шумит кровь. Она впервые за смену забывает об усталости — и хочет завтра готовить еще лучше и, пожалуй, еще смелее.

Следующие десять минут — к столу возвращается Ле Валь, и они с Линдой о чем-то шепчутся, смеются, звенят бокалы — Егор смотрит на нее не отрываясь.

(Стоит зафиксировать неизбежное: это выстрел, удар молнии, левый хук.)

Имя Линда идет ей необычайно — вот только сейчас заметил.

Подстрижена она так, что хочется потрогать затылок. Даже естественная и хорошо заметная седина казалась серебряной и подчеркивала ее стиль.

Пахнет Линда тоже невероятно, Егор мечтает уткнуться ей в волосы и держать ее за руку.

(Детский сад, ну.)

Егор сидит с ней рядом и дрожит всем телом, как идиот. Вот, оказывается, как это происходит у женщин, решает Егор. Хотя нет, вряд ли это происходит именно так.

Впрочем, какая разница?

Нельзя, ни за что нельзя выдавать себя.

Жюстиан выглядывает из-за спины бармена и жестом подзывает Елену.

— Не комильфо вот так торчать с гостями в зале, — холодно цедит он (неужели ревнует?). — Ты же не шеф.

— Значит, скоро им стану, — рявкает Елена, и Жюстиан прикусывает язык.

Его тон и запах — резкий и неприятный, сейчас Елена это замечает — совершенно не нравятся ей, проще говоря, бесят, и она уже готова сказать ему следом, чтобы отстал — совсем отстал, совсем, навсегда, как вдруг на кухне появляется Линда. В бежевом своем костюме, цвета сливочного мороженого, как у Брэдбери, — ощущение этого цвета всегда завораживало ее.

— Не хотите все же присоединиться ко мне на бокал вина? — спрашивает Линда прямо ее, Елену, прямо его, Егора, господи, да неважно.

Егор, или Елена, или оба они делают вот что: кивают, глупо улыбаясь, снимают фартук, узел не поддается, поэтому через голову, — Жюстиан смотрит очень внимательно, со смесью презрения и злости, но им, строго говоря, плевать, — снимают перчатки, кладут все это на ящики с овощами, хотя, конечно, так делать запрещено, и выходят, медленно выходят в зал и идут за Линдой, у которой такой затылок, что очень хочется его потрогать.

Они остаются вдвоем (втроем, if you know what I mean[15]) в полутемном баре ресторана (ну и как вдвоем: конечно, нет, там куча народу в этот час, полная посадка, бармен снует туда-сюда, Жюстиан злобно зыркает из-за бармена, но нет — они вдвоем, и точка). Там, за стойкой, Линда вдесятеро обворожительнее, чем в зале. Она иронична, но чуть грустна; поднимает бокал, пристально глядя на Елену, будто вынуждая ее признаться. Но в чем?

И здесь — вдруг странность: Егор внутри Елены забывается. В памяти всплывают воспоминания: его смелый, дерзкий флирт в прошлой жизни с женщинами и вдруг — чужие, чуждые ему, но оттого не менее острые эмоции, как будто кто-то когда-то в этом теле тоже влюблялся и терял голову, плакал и ждал звонка, страдал от одиночества и снова был счастлив. Эти переживания обрушиваются на него волной — отголоски чувств Елены, которые и он прямо сейчас ощущает кожей.

Странно, что желание завоевать интерес Линды ничуть не притупляется оттого, что теперь он Елена. Он так же, как раньше в такие моменты, смеется ее шуткам, замечает кокетливый наклон головы, отражает ее иронию, ловит каждый взгляд.

В разговоре Линда оказывается сложнее и глубже, чем он мог себе вообразить. Она рассказывает смешные истории из своих гастрономических путешествий, вспоминает ночные московские рейвы. Егор (Елена?) слушает жадно, почти болезненно — он испытывает острое желание не просто понравиться, а прямо сейчас прикоснуться к ней.

— У тебя необычный почерк на кухне, — говорит вдруг Линда, переходя на «ты». — В блюдах есть страсть, риск и даже нежность, как будто, знаешь, ты прожила несколько жизней.

Егор нервно смеется:

— Иногда мне и правда кажется, что я была кем-то еще там, в другой жизни.

Линда перекатывает ножку бокала между пальцами. Дешевый прием — но всегда работает.

— Еще я часто думаю, — продолжает Елена, — что во вкусе больше смысла, чем в словах.

Звучит пафосно, и Егор старается этот пафос сгладить:

— Я имею в виду, что часто самые искренние признания случаются не в постели, а за столом…

Он произносит это и чувствует: это очень мужские слова, но звучат они совсем с другой интонацией, не так, как он ожидал. Сейчас в этих словах — какое-то женское тепло, как будто он не соблазняет, а обволакивает.

Линда смеется. Но для Егора это вовсе не шутка.

Она уходит поздно. Не объясняет причину, конечно, просто говорит:

— Ну мне пора.

Егор вскакивает, чтобы подать ей плащ, но вовремя вспоминает, что он Елена.

Плащ ей подает Ле Валь.

— Увидимся, Леночка, — нежно говорит Линда, и они целуются — на французский манер — три раза.

За этот обычай Егор готов простить все чужой стране, если она и была перед ним в чем-то виновата: ты можешь взять и просто так трижды поцеловать женщину, от которой у тебя дрожит между ребрами.

Перед закрытием ресторана — такая же планерка, как в начале смены. Ле Валь поздравляет Елену с первым рабочим днем, все аплодируют. Жюстиан хлопает ее по плечу, и Елена выразительно на него смотрит. Вряд ли он понимает намеки, раздраженно думает Егор, надо будет сказать прямо.

Позже, вернувшись домой, в маленькую сумрачную квартирку, он понимает: тело изменилось, имя изменилось, но способность влюбляться — эта смешная, беззащитная человеческая жажда близости — осталась той же. И теперь он будет готовить только для Линды — и, о господи, это такое ребячество и так нелепо.

Егор долго не может заснуть, возбуждение гуляет в его груди и животе. Чтобы отвлечься, он пытается навести порядок в своей памяти и не может. Там, где должны были быть только его воспоминания — летние ночи в подмосковных лагерях, первые блюда для первой любви, московские кухни и рюмочные, — теперь теснятся другие: как будто память слоится, как тесто или коктейль, и то и дело накатывают большие, остро прожитые пласты чужой жизни.

Он вздрагивает от некоторых сцен: отчаянная обида, плач где-то на лестничной клетке, бытовое насилие; внезапная радость от первого