Дегустация - Ксения Алексеевна Буржская

впереди — дорога, убегающая за горизонт. Я мог стать кем угодно, но стал собой. Я мог бы вернуться туда, но все это слишком наивно: любовь к детству — это всего лишь желание начать сначала, иметь право на ошибки без последствий. Эта любовь всегда направлена назад, она не зовет вперед, сопротивляется взрослению, а значит — бессильна вырвать застрявшего между мирами.

Бабушка. Ее руки пахли крахмальным бельем, мукой, мылом. Она смотрела на меня, как будто я был музеем, драгоценностью, телепрограммой. Я был самой интересной точкой на карте, и только туда она хотела поехать. Любовь к бабушке — безусловная, но с привкусом уходящего. Бабушка — мой первый маяк, конечно, но ее свет не был постоянным: она ушла, забрав с собой непрошибаемую уверенность, что кто-то всегда ждет, и ждет — истинно. Может ли эта тоска быть маяком? Вряд ли: тоска толкает к прошлому, а мне нужно в будущее.

Мама. Всегда недосказанность. Я подозревал, что она любила меня больше, чем я позволял себе думать. Неуверенно, иногда неуклюже, иногда слишком навязчиво или иронично, я не пытался понять, как хрупка ее нежность. Ее любовь пугала меня своим постоянством: я испытывал к ней раздражение подростка, сторонился, стыдился своих ошибок и только много позже понял ее силу, истинный масштаб. Мама любила меня, несмотря ни на что. И все же я до сих пор не знаю, что для нее синоним слова «любовь» — забота, победа, страх потери или надежда? Маяк ли это? Нет, скорее якорь. Любой ребенок должен сепарироваться, отшвартоваться, чтобы искать свой путь. Я знаю, что есть эта станция… Надо ей позвонить. Завтра же позвоню. В этой реальности или нет — алло, мама? У меня все в порядке, да, правда, в порядке. Я просто хотел…

Женщины… Часто я любил саму возможность быть влюбленным, ощущать себя нужным, желать кого-то — и упивался этим желанием. Иногда такая любовь ставила меня на колени, иногда заставляла прыгать выше головы. Это всегда любовь к любви, к иллюзии, к искре. Она превращалась в слово, слово за слово — претворялась в историю, история становилась временным счастьем. Я видел, как женщины меняются: приходили — вселенной, исчезали — воспоминанием. Ни одна из этих страстей не была тем маяком, что мог пробить насквозь мрак между реальностями. Потому что в этих отношениях всегда есть мера — мера эгоизма, мера расчета, мера страха быть отвергнутым. Истинная любовь не знает меры, я не сразу это понял.

Любовь к брату, может быть? Тут — совсем другое. Это штука простая, неровная, но упрямая, как веревка на перетягивание: вы тянете в разные стороны, но по-прежнему держитесь за один канат.

Мой брат — антипод: чуждый характер, иной путь, другая скорость реакции. Мы ссорились, спорили, терялись на месяцы или годы, а потом, стоило встретиться, будто не расставались никогда. Любовь к брату не требует слов; она — как кость, вросшая в плоть и плоть на себе нарастившая: можно ли ее вынуть без боли? Это скромная, устойчивая, недосказанная любовь. Это не маяк, а подспорье, страховка. Приятно знать, что никогда не останешься последним на этом празднике жизни, где иногда раздают слишком горькие призы.

Любовь к ремеслу, делу, призванию? Вот, пожалуй, единственное, что никогда не обманывало меня. Писательство: моя форма бессмертия, моя одержимость и проклятие.

Когда пишешь много лет, слова начинают сниться. Иногда они иголкой лезут под кожу, иногда — становятся купелью, где можно утопить свои страхи. Писательство — это фантомная боль: не пишешь неделю — ноет в висках, замыкает рот. Тут любовь — слияние, подчинение, зависимость. Когда я пишу, я свободен и в рабстве одновременно. Любовь к делу строгая, требовательная, иногда разрушительная. Это маяк для тех, кто не боится остаться в одиночестве. Плыть к нему можно вместе с текстом, который все равно придет к финалу — хочешь ты или нет, но он не выведет в реальность, он самый нереальный из всего.

Я вспомнил день, когда впервые увидел дочь. Она не смотрела на меня — новорожденные дети так не делают. Зато я стоял и смотрел, как она дышит, как будто она перестанет, если я отвернусь, и я не мог отвернуться. Я смотрел на нее долго и удивлялся тому, что я причастен к ее красоте. С тех пор все изменилось.

Я думал, любовь к дочери эволюционирует так же, как остальные мои любови: постепенно разгорится, вспыхнет инерционно, потом — ослабеет тлеющим костром привычки. Но я ошибался. Все чаще я испытывал дикий, животный страх, что с ней что-то случится, я боялся отпускать ее одну — в садик, к бабушке, в школу. Я пытался все предусмотреть, но она все равно падала, болела, плакала и обижалась. Да, любовь к дочери не требует ответа. Она не продается и не вымаливается; она есть априори, плоть от плоти. Такую любовь невозможно забыть. Любовь к дочери — это уверенность, что ты существуешь, и существуешь не зря, и все, и более того — ты уже навсегда продолжаешься в ней. Не потому, что пишешь хорошо или зарабатываешь достаточно, не потому, что здоров, силен или уважаем. Ты нужен ей, потому что только ты можешь обнять, защитить, успокоить во сне. Ты — ее маяк, а она твой.

Вдруг я понял: не маяк мне надо искать вовне, он — в этом простом доверии, в этом акте безусловной привязанности, который срабатывает вот так безапелляционно и на всю жизнь. Я — почти единственный свидетель ее начала, она — будущий свидетель моего завершения.

Да, я перебрал все виды любви: к дому, который учит покою; к городу, который внушает силу; к детству, где можно прятаться вечно; к бабушке, разрешившей любить себя; к маме, которая ждет моего звонка; к женщинам, чья любовь как праздник, сменяющийся одиночеством; к брату, чья любовь незаметна, но нерушима; к делу, что требует времени и дарит вечность. Все это этапы пути, лестница, карта размеченных территорий.

А истинная любовь — она здесь. В ней нет расчета, нет ожидания отклика, нет ни малейшего требования что-либо получить взамен. Быть для нее всем кажется абсолютно естественным, и, если она забудет меня, я перестану быть. Она — мой маяк.

Глеб перебирает в памяти лица, как четки, слова, жесты — и видит: все это не то. Он был взрослым, опытным, остроумным, измученным, тщеславным… Но только когда держит ее ладонь — маленькую, теплую, чужую и свою, — он становится наконец человеком — полностью.