Карамболь - Вячеслав Иванович Дегтев

железной дороги на три километра; солдаты стояли через каждые двести метров, стояли, кутаясь в тулупы, приплясывая, проклиная того сумасшедшего зека, которому ударила моча в голову идти в побег в такой мороз. Вся рота была брошена на шоссе, а их, четвертый взвод, завезли на вертолете сюда, к разъезду.

Последние две недели ефрейтор был печален. Хотя причин для печали вроде как не было. Из дома дружок писал, что Ленка его ждет верно, не балует, в отличие от подруг, которые все как одна, ссучились-скурвились, поддруживают с хачиками и азерами, которых сейчас в городе как грязи, разъезжают с ними, суки, по кабакам на «Мерседесах». Все хорошо выходило, даже отлично, но ефрейтор вдруг затосковал отчего-то…

Ему нужен был отпуск. Ах, как ему вдруг понадобился отпуск. И потому, когда их подняли по тревоге и бросили на поиски сбежавшего зека, шутоломного, сумасшедшего зека, он почувствовал: вот она, судьба! Он заработает себе отпуск. На него, именно на него выйдет этот чумовой зек. Если, конечно, уже не замерз.

И десять суток отпуска будут непременно его!

Когда взводный распределял посты, ефрейтор напросился именно сюда, в самую промоину распадка, — если зек пойдет, то пойдет он скорее всего по самому буреломному, самому глухому месту. Во всяком случае, он бы, ефрейтор, на месте зека, выбрал бы именно этот путь…

Ефрейтор терпеливо стоял свои часы, а также стоял и чужие, отказывался от смены, бегал в палатку, быстренько хватал пищу, пил обжигающий чай и возвращался назад. Его, его должен быть беглец! Его, именно его должен быть отпуск!..

Он вырос на окраине южного промышленного города, в старинной воровской бандитской слободке, где тянули срока восемьдесят процентов взрослого населения. Вырос без отца, как и большинство пацанов, его дружбанов. Папашка его до сих пор сидит где-то, чуть ли не в этих же местах. Он не жалел о нем и никогда не расспрашивал мать — что расспрашивать, душу попусту травить. Знал лишь, что в перерывах между отсидками отец работал на заводе медником…

А вот о Ленке ефрейтор переживал. И очень по ней тосковал. Ленка, оказалось, была дороже родного отца. Недели две назад он заказал одному зеку-художнику по кличке Сезанн написать портрет Ленки и вложить его в медальон. Сезанн пообещал сделать все в лучшем виде; сказал, что у него есть тут один корефан, в соседнем блоке, который смастерит медальон из мельхиора, украсит резьбой и чеканкой, — как серебряный будет, не отличишь. Вложишь портрет в медальон, он в виде сердца будет, да пошлешь девахе на восьмое марта или день рождения, подмигнул зек, никакая ни в жизнь не устоит.

И вот перед самым их отлетом на вертолете к этому разъезду Сезанн передал ему медальон. Медальон в самом деле в виде сердца, весь покрыт чеканкой и резьбой, а когда раскроешь — там портрет Ленки, она там прямо принцесса, лишь короны не хватает. Класс!

Он полюбовался еще немного на медальон, спрятал его в нагрудный карман и вдруг увидел на увале огромного седого волка. Волк стоял и тоскливо смотрел на него. Он смотрел тоскливо, внимательно и, кажется, с пониманием ситуации. Смотрел как человек.

Грохнуть его, что ли? Матерый бирючина — доха из него получится клевая.

Но тут же ефрейтор прогнал такие мысли: нельзя обнаруживать себя. Да и шкуру взводный сразу же отберет небось. А главное, спугнешь зека раньше времени, если он где-то поблизости.

И только он так подумал, как увидел меж деревьев фигуру человека в телогрейке. Человек шел по промоине. Шел прямо на него. Характерная сутулость, белый номер на груди. Вот он, голубчик!

Ефрейтор снял автомат с предохранителя, мягонько передернул затвор, — вот они, десять суток! вот она, Ленка, ее пухлые губки, ее острые грудки! — навел заиндевелую мушку на фигуру, почти прошептал занемевшими посинелыми губами: «Стой! Стрелять буду!»

Зек остановился, достал из-за пазухи блеснувшую тускло заточку, прохрипел:

— Ах ты, сучара!

Сухо треснул предупредительный выстрел, а следом, чуть ли не через секунду, морозный воздух распорола трескучая очередь.

И покатилось эхо над тайгой, посыпались снежные комья с деревьев, промелькнула над лесом падающая звезда — то непутевая душа зека полетела к Богу на единственно-праведный суд.

Автомат дымился. Снег прожигали желто-красные капли гильз.

Волк испуганно убегал прочь от этого страшного непонятного места, от этих страшных, непонятных для его звериного разума, существ, называющих себя людьми.

А ефрейтор смотрел на корчившегося в смертельных судорогах зека и бормотал:

— Ух ты, нормально засадил!

К концу недели он, уже младшим сержантом, отбывал в десятидневный отпуск. В нагрудном кармане у него приятно холодил медальон в виде мельхиорового сердца, похожего на серебряное.

Ребята завидовали ему. Некоторые — до ненависти.

Они не знали, что отпуск окажется у него печальным. Когда приедет домой, он узнает, что Ленка пляшет у хачика в стриптиз-шоу и за ночь берет пятьдесят баксов. Оказалось, что и друг, которому было поручено приглядывать за Ленкой, бессовестно его обманывал… А еще узнает, что где-то в лагерях погиб его отец.

Эту весть передаст бабушка, отцова мать, которая два месяца была парализована, но недавно оклемалась, расходилась, послала даже сыночку в лагеря посылку, и тут вдруг — такое известие.

С горя солдатик пропьянствует все эти десять заработанных такой страшной ценой дней. Его легендарный папашка замочил бы за такую подлянку и Ленку, и ее хачика, или хотя бы швырнул ей, суке продажной, медальон тот в лицо. Но младший сержант ничего этого не сделает, он загонит какому-то барыге-коллекционеру свой резной, покрытый чеканкой подарок из мельхиора, так похожий на серебряный, — да, он продаст по дешевке заветный медальон в виде сердца, с нарисованным внутри масляными красками портретом его неверной Ленки, а вырученные деньги в одиночку пропьет.

Зека же отпоют в тюремной церкви, бывшей когда-то ленкомнатой, и похоронят на лагерном кладбище, под железным, сваренным из ржавых труб крестом, и, когда солдат вернется из бесславного своего отпуска, мерзлая, каменистая земля на могиле зека уже порядком осядет.

ХАБАЛКА

Как известно, дуракам закон не писан; а если писан, то не читан; а если читан, то не понят; а если понят, то не так…

Всю жизнь Люська обижалась на судьбу: обойдена удачей. А ведь достойна лучшей доли. У всех жизнь как жизнь, а тут — будто специально кто подстраивает… Одни лишения, унижения и сплошное невезение.

Родилась она в глухой деревне, у которой даже и названия-то не было, называли это поселение «спецхоз», в хате-плетенке с земляным