Карамболь - Вячеслав Иванович Дегтев

нее воняет. Наконец посадили на заднюю парту с самым хулиганистым второгодником Витя́кой Бобком, из семьи конокрадов. Отец у него в то время сидел за убийство, мать где-то «блукала» по свету, жил он с бабкой Мазуркой, которая кормилась тем, что ходила по людям мазать хаты и сараи, да делала по найму кизяки. Сидели они за одной партой года два. Не разговаривали. Он ее презирал, она его побаивалась. На третий год однажды Люська почувствовала, как его грязная лапа лезет ей под юбку. Она испуганно взглянула на него — лицо у соседа было каменное, лишь побагровело. Она не посмела ни крикнуть, ни ойкнуть, сидела, как истукан, пока он не натешился.

Дома, подумав, она поняла, какой у него был расчет: ошеломить наглостью. Не дать жертве времени на обдумывание какого-либо противодействия. Раза два еще он проделывал с нею те же шутки, и оба раза она сидела, замерев, сгорая от стыда и бессилия. Но на третий раз, лишь только Бобок полез к ней, она тоже залезла к нему в ширинку и ухватила за горячий его стручок. Ему, заметно было, это понравилось, и он был совсем не против такого поворота дел. Но Люська выдернула свою руку и сказала брезгливо: «Фу, какой липкий, кривой и маленький!» Витя́ка резко отдернул руку, покраснел и поспешно отвернулся.

В тот же день он пересел от нее на другую парту. На другой ряд. На самое максимальное расстояние удалился, — и в будущем всячески старался избегать ее. Вот тут-то Люська и осознала свою силу.

Вскоре умер отец. Потом умерла бабка. Кормить Люську стало совсем нечем, и мать пристроила ее в интернат. В интернате Люське понравилось: кормят три раза в день, на постелях чистые простыни, множество всевозможных кружков. Работать никто не заставляет. А тем более — побираться. Все называют по имени и фамилии, а не так, как дома — «Побирушкина девка». В интернате она пристрастилась к чтению. Особенно нравились ей книжки про принцев и принцесс, про чудеса, про счастливые судьбы. У них в интернате был литературный кружок, который вел настоящий писатель. Он писал про детей, про интернаты и детские дома, про всякие детские игры — правда, читать его книжки было скучно, но он был настоящий писатель, с «корочками», и Люська очень этим гордилась. Ее он хвалил, потому что она была прилежной и сразу же сказала, что будет писательницей. После года занятий в кружке она написала заметку про своего героического отца, послала ее с предисловием руководителя в районную газету, и вскоре заметка была напечатана. Правда, ни врезки мэтра, ни одного слова из Люськиного сочинения там не оказалось — присутствовала одна подпись. Но все равно, радости Люськиной не было границ. Ей даже гонорар прислали — три рубля шестьдесят две копейки, ровно на бутылку водки, как пошутил кто-то слишком умный.

Окончив восемь классов в интернате, Люська поступила в ПТУ, учиться на штукатура. Там платили стипендию, выдавали одежду. А когда стали работать на практике, то и деньжонки кое-какие стали перепадать. Материну хибарку колхоз вскоре сломал — расширяли свиноферму, а она мешала, — ей выстроили взамен вполне добротный домик, она выхлопотала себе кое-какую пенсию, побираться стала ходить только по праздникам, да и то в райцентр, и чтоб Люська не знала. Люська время от времени печаталась в районной газете, и вскоре ее перестали называть «Побирушкина девка», а стали окликать — «Поетесса». Это у них звучало примерно как «дурочка», но все-таки поприличней, чем «Побирушкина девка»-то.

После окончания ПТУ стала Люська работать на стройке штукатуром. Цепко оглядывалась по сторонам, высматривала, ждала своего принца. Но принц не появлялся. Все кругом было какое-то заурядное, невыдающееся, серое. Одно слово — работяги… Однако не убереглась — влюбилась. Звали его Гиви. Был он красавец грузин, с обалденными черными усами. Но на нее, маленькую, курносую, с плоскими желтыми, как пакля, волосами, заляпанную раствором, он даже внимания не обращал. Был он электрик, а это на стройке — белая кость, элита. Она понимала, что и Гиви по большому счету далеко не «принц», но сердцу-то не прикажешь. Стоило лишь посмотреть на него — как Люська прямо-таки обмирала. Она знала, что он ее все-равно не возьмет замуж, уж слишком он о себе большого мнения, да если и возьмет, то это конечно же далеко не та партия, о которой она мечтала. Бабка, как было уже сказано, к тому времени умерла (умирала она трудно, лежала, парализованная, пока кто-то знающий не предложил приподнять с помощью осиновой слеги угол дома, где она лежала — «чтоб душа выход нашла» — старый испытанный способ в случаях, когда умирают старые ведьмы), подсказать, подсобить Люське было некому, но она хорошо помнила бабкины уловки-присухи, она стала мазать менструальной кровью конфеты и угощать ими любимого Гиви. И сработало! Вскоре Гиви стал бегать за ней — в самом деле, как кобель…

Не успела оглянуться, как и забеременела. Сказала о том Гиви. Он помрачнел, предложил сводить к знакомому врачу. Она отказалась. Тогда предложил денег. Она устроила истерику. Тогда он исчез. Люська кинулась искать его, срок уже подпирал, нужно было принимать какое-то решение. Найти его оказалось невозможным. Однако она узнала адрес его родителей. Поехала на Кавказ. Неделю добиралась до того горного селения, где жили родители Гиви. Добралась. Нашла его дом. Это оказалась какая-то грязная, кособокая сакля, прилепленная к сырой, поросшей мохом скале, обитая снаружи драным рубероидом и покрытая ржавой, некрашенной жестью.

Люська чуть не заплакала от разочарования. Она-то думала, что все грузины богатые, а оказалось, богатые те, что живут вдоль черноморского побережья, а те, которые в горах, — такая нищебродия, еще похлеще, чем в России. Во дворе у родителей Гиви рос старый дуб, к нему привязана была свинья, которая собирала желуди. Свинья походила на борзую, до того была худющая. Люська первым же делом спросила: что ж вы, дескать, свинью-то мучаете, сюда бы собаку надо привязать. На что хозяева ответили, что была, мол, и собака, только свинья ее сожрала, так что близко не подходи, недавно она соседа, Шалву, до крови покусала.

Вот так она и познакомилась с родителями Гиви. Никак они ей не помогли, проводили ни с чем. На прощанье даже отругали: сама, дескать, виновата, девичью честь, мол, тверже блюсти надо… Пока добиралась назад, все сроки были упущены, и вскоре Люська родила девочку. Гиви же так и пропал. С концами.

Люська жила в общаге. Домой не поехала, рассудив, что если