Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

Для убедительности заложил руку за жилетку и повернулся к режиссёру уже другим боком.

Летучка – без малого двадцать человек, – раскрыв рты, наблюдала за пришествием почившего три года назад вождя. Некоторые встали. Продолжал истуканом таращиться у входа и швейцар, кто только что без единого слова пропустил «воскресшего».

Эйзен подбежал к вождю и, не переставая восторженно смеяться, обхлопал по плечам: живой! настоящий! Стащил с его головы кепку и вместо лысины обнаружил пышные кудри.

– Здравствуйте, товарищи, – на всякий случай повторил вождь, уже не так задорно.

И, извиняясь, пожал плечами: мол, растут, ничего не могу поделать.

– Сбрить немедленно! – скомандовал Эйзен Александрову.

Кандидат был утверждён.

– И научить артиста играть без этого обезьянничанья! – это уже Штрауху. – С сегодняшнего же вечера – уроки мастерства, хоть все ночи напролёт, пока не избавимся от ужимок.

– Здравствуйте, товарищи, – в четвёртый раз произнёс вождь, теперь обиженно.

Однако спорить не стал…

Избавиться не получилось. Штраух с Никандровым и правда занимались ночами по многу часов, репетируя фирменный ленинский прищур и взмахи рук, но до конца извести из образа карикатурный душок не смогли. Впрочем, это нимало не мешало: как только актёр появлялся на площадке, массовка тотчас вскипала дружным «ур-ра-а!», и ассистентам приходилось долго кричать в мегафоны, успокаивая людей. Из пригорода потянулись ходоки – рассаживались, пыльные, на мостовой у входа в «Европейскую» и терпеливо ждали, надеясь узреть чудо или даже прикоснуться.

Эйзен смеялся счастливо: вот она, сила правды! Ну или правдоподобия. Не зря старина Гёте ставил второе выше первого. Так и подмывало вывезти Никандрова в Москву и заснять на фоне мавзолея, а полученную «хронику» отправить в Институт партии с официальным запросом от Кинокомитета: в каком году это было снято?

Жаль, что на розыгрыши не хватало времени. Его не хватало ни на что, кроме съёмок. Отработав с Никандровым пару общих планов, Эйзенштейн умчался в Москву по неотложности и оставил на хозяйстве Гришу с Тиссэ. Им предстояло снять без шефа несколько сцен, включая основные эпизоды с Лениным.

Тут-то Ильич и пошёл вразнос.

Начальника Эйзенштейна он всегда побаивался, а вот мягкого Александрова не ставил ни в грош. И в первый же день без режиссёра устроил истерику, требуя вызвать на съёмки собственного сына – для «окрыления актёрского нутра» (и конечно, за счёт «Совкино»).

Александров отказал.

– Ой смотри, потеряешь Ленина, Гришка! – пригрозил Никандров. – Уеду в Разлив, ищите меня потом по шалашам!

Александров отказал повторно.

А тот возьми и пропади. Ни в номере, ни в холле «Европейской», ни в ближайших пивных, где Никандров уже успел заделаться завсегдатаем, – нет актёра.

Режиссёрская группа полдня рыщет по Питеру. По котлетным, рюмочным и пельменным – всё обшарили – нет.

У Финского вокзала, оцепленного в преддверии съёмок, ждут полтыщи командированных солдат с матросами и полтыщи зевак. И броневик, с уже выставленным на него светом юпитеров. Одного только Ленина – нет.

Гриша вызвался было действительно поехать на поиски в Разлив, но рассудительный Тиссэ предложил перед этим обратиться в милицию. И оказался прав. Никандрова нашли в одной из кутузок Дворцового округа.

Выяснилось, что вчера ночью в ресторане «Крыша», что на Михайловской площади, он закутил с приезжими. Пил много, ругался грязно, дрался. Когда тащили в отдел, орал: «Кого забираете, гады?! Эх, зачем я вам только в семнадцатом году свободу дал!»

Все детали происшествия были зафиксированы в протоколе, включая разбитые в ресторане зеркала и нанесённые дежурным сотрудникам лёгкие побои. Сам Никандров схлопотал в стычке фонарь под глазом – за ночь синяк расползся на пол-лица.

Начальник отделения наотрез отказался выпускать бузилу-афериста. Уговоры Александрова не помогли, а только привезённая из Смольного бумага, где официально – чёрным по белому и с синей печатью – было подтверждено, что Никандров никакой не жулик, а исполнитель роли вождя в центральной фильме предстоящего юбилея.

Притихшего буяна увезли из отделения милиции в горкомовском «Руссо-Балте» прямиком на съёмки. По дороге Александров тщательно мазал гримом и припудривал синяк на помятом актёрском лице, но зря – у Финского вокзала тот внезапно разрыдался, смыв слезами все усилия Гриши.

– Не хочу больше Ленина играть, – скулил, уткнувшись в плечо своего освободителя и пачкая пудрой также и Гришин пиджак. – Хочу играть царя. Или хотя бы Керенского…

Отпоили минералкой, наговорили комплиментов и снова запудрили.

И когда Никандров, резко посвежевший после боржома и похвалы, вскочил на броневик – скучавшие на площадке весь день солдаты и матросы грянули такое громогласное «Ур-р-р-р-ра-а-а!», что зеваки за оцеплением подхватили: «Ур-р-р-р-ра-а-а!» А следом и милиция, пешая и конная, что обеспечивала оцепление: «Ур-р-р-р-ра-а-а!» Бросали в воздух шапки, махали ружьями.

Тиссэ едва успевал крутить ручкуDebrie, в азарте забывая даже дышать: сцена получалась превосходно живая – абсолютно правдивая…

Дальнейшие выходки Никандрова были менее оригинальны. Однажды Гриша застал его в холле «Европейской» выступающим с докладом перед норвежской делегацией. Члены её не очень твёрдо были уверены, жив ли ещё предводитель революции; так же не очень твёрдо знали русский и потому внимали рассуждениям с большим пиететом, а после просили автограф. Другой раз Гриша отбил от приставаний актёра горничную, которая не желала крутить шашни с Никандровым, но и не смела сопротивляться вождю.

В день, когда отработали последний ленинский эпизод, Гриша зашёл в ближайшую пышечную и залпом хряпнул стакан какао с молоком. Пообещал себе, что после завершения съёмок выпьет точно такой же – водки. Отдельно – за все никандровские страсти.

Сам актёр остался жить в «Европейской» – его снимал в роли Ленина уже Борис Барнет, в другом юбилейном фильме. А после, по слухам, Никандрова увезли в столицу – играть вождя в постановке Малого театра.

Руки Керенского крупным планом – дать ли узловатыми, как у Микеланджело на сангинах, или гладкими, как у Рафаэля? Первое или второе? Буонарроти или Санти? Изнеженному Кере больше подошли бы рафаэлевские пальцы, но по смыслу кинокартины требовались хищные микеланджеловские. А ведь есть ещё и Дюрер с его костлявыми…

Белую лошадь, что во время июльских волнений упадёт с разведённого моста в Неву, – взять ли живую или мёртвую? Живая будет падать натурально, дёргая ногами, что может вызвать и трагический, и комический эффект. Зато с мёртвой можно сделать бессчётное количество дублей – будет одинаково лететь камнем. Одно или другое? Конвульсии или камень?..

Буржуазную клушу-врагиню – показать ли в широкой шляпе с перьями (как у Мама́ в Одессе) или в котелочке-клош (как у Мама́ в Ленинграде)? Одесса или Питер? Широкие поля или узкие? Или лучше вовсе – вуалетка из рижского детства?.. Невыносимо трудное дело – выбирать!

Сомнения терзали Эйзена, как львы – упавшего гладиатора. Obsession of doubt – одержимость сомнениями – именовал этот свой недуг в откровенных письмах друзьям. Бесконечное колебание мысли, не умеющей