Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

остановиться на одном варианте из предложенных памятью и собственной фантазией. Бесконечный бег по кругу, изматывающий хуже лихорадки. Никто не ведал, какой ценой давался ему каждый выбор и каждое, самое пустячное, решение – о найме актёра на секундный эпизод или о детали интерьера на заднем плане.

Недуг проявлялся в творчестве, а в обычной жизни мешал мало. Впрочем, обычной жизни у Эйзена практически не было.

Зато в изобилии были иные недуги, невидимые другим и мучительные для него самого. Кроме сомнений, Эйзена постоянно разрывали тревоги: сойдётся ли отснятый материал в единый фильм? Удастся ли снова собрать на монтажном столе мозаику смыслов – без твёрдого сценария, как это удалось с «Потёмкиным»? Справится ли он и не загубит ли недавний успех провалом? А если загубит – куда податься? Ведь оставаться в профессии после поражения немыслимо. Если загубит – кому уйдут лавры лучшего режиссёра в стране? И к кому уйдёт лучший оператор Тиссэ? И вообще – любит ли его Тис по-настоящему или только делает вид, а в глубине души осуждает? К примеру, за каприз – пить кофе только от «Вольфа и Беранже». И не осуждает ли его официант за доставку заказа на крышу по дюжине раз на дню? И не выглядит ли Эйзен из-за этой прихоти барином в глазах съёмочной группы?

Любая беспокойная мысль вытягивала из подсознания вереницу страхов – и Эйзен перебирал эти чётки, не в силах прерваться. Паясничал, прикрывая тревогу шуточками и розыгрышами, порой вполне хамоватыми. Но из-под маски паяца – он-то знал! – глядели на мир испуганные донельзя глаза ребёнка. Иногда ребёнок не просто боялся, а орал в панике – вернее, это Эйзен орал на площадке: «Гриша, еби твою мать, почему у Керенского губы в помаде, как у педераста? Что за клоун во френче? Стереть идиотский грим!»

Ещё недуг – страсть к работе, а скорее наркотическая зависимость от неё. Ещё – беспримерная слабость воли в отсутствие чужого внимания. Ещё – постоянное подражание великим. Ещё – истерики по ночам, а порой и на съёмках…

В психиатрической клинике закончил жизнь дядя по материнской линии, Николай. Его фотографий не было в рижской квартире, и даже само имя дядино упомнали шёпотом. Рорик дважды спрашивал у Мама́, в чём именно выражалось безумие её брата, и оба раза получал в ответ глухое молчание.

Оттого боялся в себе – всего. Боялся, что истерики со временем перерастут в истерию и заставят валяться по земле, хохоча и брызжа пеной. Что безволие достигнет предела и превратит в живую мумию, не способную даже встать с кровати. Что тревоги обернутся неврастенией, а страхи – dementia praecox, о которой читал в медицинском журнале во время недавней поездки в Берлин. Пожалуй, это был самый страшный из страхов – потерять разум.

Феерия с «Потёмкиным» вызвала столь же яркий карнавал эмоций внутри: фобии и истерики расцвели пышнее, перемежая приступы безудержного счастья и воодушевления. Несомненно, то была плата за успех, и иногда он сомневался, что готов платить по предъявленному счёту. В самые тёмные минуты в своих поступках, желаниях и более всего в фильмах отчётливо видел признаки безумия. Поражался и ужасался палитре собственных диагнозов.

Наслаждение, с которым он командовал толпами статистов, приказывая им то умереть, то воскреснуть, – что это, если не мания величия? Избиение невинных на лестнице в Одессе – что это, если не садизм, чистый и явственный? Жадная потребность питаться восхищением других – что это, если не истерия?

Однако затмение быстро заканчивалось, а вместе с ним таяли и подозрения. Остатки их забивал в самый дальний угол памяти – до следующего раза. Долго собирался к психиатру, чтобы обсудить, и даже сходил пару раз к знаменитому марксизатору фрейдизма Залкинду, но остался разочарован результатом. В телефонной книжке на первый форзац выписал номера трёх светил: психолога, аналитика и гипнотизёра – на крайний случай.

Глубоко погружённый в темы психиатрии, он походя ставил диагнозы конкурентам по цеху: в работах Роома разглядел наслаждение отвратительным, в трудах Кулешова – фетишизм. На этом фоне собственные неврозы казались более продуктивными для профессии режиссёра. Это утешало, но не успокаивало.

Он искал – способ, или рецепт, или хитрость, любой мало-мальский костыль, чтобы самому справиться с недугами. Завёл интимный дневник и отмечал в нём градусы душевных состояний. Писал только по-немецки, не устояв перед соблазном анализировать себя на языке Фрейда.

Немецкий был гармоничен и строг, словно механический балет, и так же завораживал. Глаголы распадались на части и сливались в зависимости от места в предложении. Времена сочетались друг с другом, образуя логические пары и не допуская ложных комбинаций. Слова имели свои места и блюли порядок – следовали в речи одно за другим, одно за другим, одно за другим… Каждое слово – самый точный и тонкий оттенок смысла из возможных: понятия делились на части, как фигуры в калейдоскопе, а части, в свою очередь, на более мелкие и мельчайшие – и каждая, крупная и маленькая, фигура этой прекрасной геометрии имела своё наименование.

Этот язык был предназначен для анализа, философского или душевного. На его многосложную и жёсткую грамматику Эйзен натягивал свои мятущиеся чувства, фиксируя их самыми точными словами из возможных, – и чувства застывали, распятые. На сердце легчало. Кажется, душевный костыль был найден.

Эйзен полюбил сидеть за столом и писать. Это было как раз в перерыве между авралом «Потёмкина» и авралом «Октября», когда душа жаждала очередного рабочего запоя, а съёмок не было. И он ушёл в запойное письмо. От анализа своей души перешёл к анализу своих фильмов и начал регулярно снабжать прессу статьями о собственном творчестве, потом о кинематографе в целом.

Русские тексты Эйзена были громоздки и чудовищно многословны. Редакторы потели от усердия, тщась пробиться через заборы синонимов и этажи зависимых оборотов, и иногда это даже удавалось. Часто же тексты Эйзена печатали без редакторских правок, предоставляя читателям выбор: либо разбираться самим, либо уважительно отступить с осознанием собственной мыслительной убогости.

Никто не догадывался, что тексты эти – не что иное, как старательный и неудачный перевод с немецкого, разбухший словами в попытках передать все оттенки смысла. И создаются они не для читателей, а единственно для автора. Их написание и есть самоцель – не чтобы поделиться мыслью, а чтобы не сойти с ума.

И уж конечно, никто не догадывался, что за маской интеллектуала – а Эйзен очень быстро прослыл самым интеллектуальным режиссёром в стране – хихикает и потирает ладошки ребёнок, довольный успешным обманом.

– Варенья вишнёвого сколько вёдер покупать? – спросил Гриша на первой же летучке по «Октябрю».

Он отвечал за снабжение реквизитом – от