На коне бледном - Энди Марино

Ларк закрывает книгу. Каркас грядущих ужасных событий – серия несчастий и исцелений. Он представляет, как чумные доктора из Старого Света нисходят на изображение фламандского города, созданного ван Лиманом, как от костров, на которых сжигают зараженные трупы, тянется дым. Набитые травами клювы птичьих масок, что должны хоть как-то спасать от зловония. Трое врачей в мантиях, приближаясь к очередному городу, пересекают затерянную пустошь под пепельным небом: долгий утомительный путь через море покойников и людей, утративших надежду.

Под звуки Шостаковича он один за другим укладывает кирпичи, поливая их «жиром» для связки. Он, насколько может, очищает свой разум, позволяя схемам Псалтири свободно кружить где-то рядом, их присутствие не надоедливо, это структура, которая парит над процессом, не пытаясь направить его работу своей слишком тяжелой рукой восемнадцатого века.

Но вот что действительно закрадывается в его душу, так это чувство вины. Страх, что в глубине души он способен действительно войти здесь и сейчас в ритм творчества и что это очень плохо говорит о нем самом. Что он способен получать удовольствие от этой работы. И даже сейчас, работая под принуждением, стараясь спасти жизнь сестры, он не может не поддаться давлению, которое, кажется, всегда собирается у него между глазами, как будто импульс творить скапливается в лобной доле и проталкивается через кожу лба. Головокружение, похожее на то, что он чувствовал, когда в детстве катался на эскалаторе в торговом центре, наблюдая, как ползущие ступеньки поглощаются полом.

Воск застывает большими недостойными комками, просачиваясь между кирпичами, размещенными так, что в итоге нет даже намека на стену. Ларк автоматически начинает проникаться растущим ощущением застывшей во времени деконструкции – этим он воспользуется, чтобы «Бессонница» несла на себе отпечаток его творения. Этот лейтмотив хватает его челюстями и тянет вперед, застывая, как остывший воск. Концептуальная основа, предложенная ван Лиманом, использована им как трамплин: понятие причины и следствия, болезни и лекарства, вывернутые наизнанку. Молекулярная гастрономия – суп наоборот, где лапша жидкая как слизь, а куриный бульон загустел до камня.

С помощью Круппа Ларк устанавливает радиатор на кирпичный фундамент, чтобы он выглядел так, словно органично вырос из него. Затем они берут кувалды и на куски разбивают детский гробик.

Запустив сварочный пистолет и оставляя царапины на лакированном дереве, Ларк опаляет внутреннюю подушку. Он пытается, не заглядывая в книгу, вспомнить подробное описание ван Лиманом процесса творения: упоминается ли там тематическая последовательность в порядке используемых материалов? Интересно, ждет ли Ларка жестокая расплата, если он вдруг использовал неправильные элементы из захватывающих дух описаний ван Лимана. Впрочем, если бы существовала опасность, что он слишком близко примет к сердцу текст Псалтиря, Гамли бы предупредил его не заходить слишком далеко. Как бы то ни было, пути назад уже нет. С привычной небрежностью он вбивает в подушку и стенки гроба восьмидюймовые гвозди. И теперь дополненные и переделанные детали фактически вывернутого наизнанку гроба разбросаны по всему радиатору, как подарки под рождественской елкой.

На востоке по небесам разливается парабола света: все выглядит так, будто кто-то приоткрыл ночью дверцу холодильника. Ларк отвечает этой вспышке сварочным пистолетом – полосой смертельно синего жара, которая сейчас соединит каркас кровати с разобранным токарным станком – старыми, округлыми и консольными кусками стали, размягчающимися под воздействием дуговой вспышки. Деревья, растущие на Хребте, кишат голубыми сойками, малиновками и синицами – их тонкие резкие крики контрастируют со скрежещущими басами симфонии. Его тревожит сама мысль о том, что должно произойти, что ему придется приваривать к этому громоздкому каркасу мягкое, извивающееся вещество, – и он отодвигает эту мысль в сторону. Слишком многое еще предстоит сделать. Под кожаным фартуком выступил пот. Крупп подходит к краю Хребта и долго смотрит вниз. Вернувшись к Ларку, остановившись подле неоконченной «Бессонницы», он кажется задумчивым и печальным: уже достаточно рассвело, и на шее, которую он лениво потирает, отчетливо виден отпечаток массивной руки Мародера.

Ларк нажимает на спусковой крючок, и пламя исчезает. Подняв защитные очки, скульптор оценивает свое творение. Оно постепенно принимает форму чего-то, что кажется одновременно неизбежным и безумным – все, как и требует настроение Псалтири и сумасшедших заявлений ван Лимана.

Крупп листает Псалтирь, читая его строки при свете утра:

– «Не бойтесь выставлять позорное на всеобщее обозрение. С робостью в душе этот безмолвный гимн не выполнит своего предназначения». – Крупп рассматривает незавершенную скульптуру. – Я определенно не сказал бы, что тут есть какая-то робость.

Ларк понимает, что не способен издать ни звука. Он уже отбросил всякий стыд и полностью захвачен процессом творения. Он подходит к пишущей машинке с динамометрическим ключом, и вскоре у его ног валяются рычаги. Крупп расплавляет еще несколько свечей, и Ларк втыкает рычаги в воск, налитый в раковину. Присоединив раковину к радиатору и к каркасу кровати с помощью принесенных из дома жестких полосок кожи, он обматывает проволоку вокруг тисков, создавая из нее подобие тернового венеца. Он как раз созерцает сковороду и огнетушитель, когда в небе вдруг слышится гул. Ларк и Крупп поворачиваются как раз вовремя, чтобы увидеть, как над линией деревьев поднимается изящный маленький беспилотник. Когда он падает вниз, а затем вновь замирает, чтоб рассмотреть статую, его четыре ротора кажутся размытым пятном.

Ларк думает о наблюдающих за его продвижением зрителях, находящихся по другую сторону от камеры дрона. Дрон, бесстрастно наблюдая за ним, парит как плавающий глаз, и в каждом его движении чувствуется чистое осознание, что именно за этим он и прилетел. Это продолжение сводящего с ума делового спокойствия Гамли, напоминающее ему, что он играет определенную роль в обмене.

Он еще ни разу не работал так, чтобы ему заглядывали через плечо. Даже Бетси, которая заходила к нему в студию и выходила из нее, делала это так безмятежно, что казалось, будто она просто ищет потерявшийся мастихин.

Ларк поднимает огнетушитель и подумывает, не запустить ли им в беспилотник, но вместо этого просто показывает зависшей камере средний палец. Крупп – что очень приятно – следует его примеру. Они стоят так несколько мгновений, добрых десять секунд посылая зрителям сообщение «пошли вы на хуй», а затем Ларк поворачивается обратно к «Бессоннице». Сейчас ему надо повторно войти в нужное настроение, восстановить состояние потока. Его, конечно, и раньше отрывали от работы. И каждый раз он боится, что от этого в творении появится некий шов – очевидная демаркационная линия в работе, нарушение техники, которое сведет все произведение к чему-то посредственному. Этот страх сохраняется, несмотря на сотни готовых изделий, в которых нет ни