Земля влюбленных - Валерий Николаевич Шелегов

имел снегоход «Буран» в своих охотничьих угодьях. Его лайка Мойра ощенилась в июне. Юрка подарил мне щенка, которого за черный мех и назвал Собольком. Освободилась комната в бараке на Новой Палатке. Жил в ней Муравьенко. Шалимов уволил Мура, устроил лечиться. Комнату эту выделил мне профсоюз редакции.

Редактор узнал, что голодный фотокор взялся морить голодом еще и щенка. Благо, что жил я в рабочем бараке, где обитал добрый и веселый народ. И как в воду глядел Шалимов: не дали люди пропасть нам с Соболем. Профсоюз газетно-типографский подкармливал. Душевный все же колымский люд.

Соболюха

Вырос Соболюха на глазах, полюбили пса в редакции. Через полгода стал кобель рослым красавцем, мастью серебристо-черного окраса. Лишь на лапах белая шерсть чулочками, да на мощной груди и широким ошейником. Особую стать и породистость придавал завитой пушистый хвост, плотно поджатый к спине, с белой фигушкой на кончике. Грудь и загривок напрягаются, когда рычит. Уши чуткие, дыбком стоят. Мужчина!

Я Соболюху почитал за друга. Понимал он слово и взгляд. И то, что в лайке жила разумная душа, не сомневался. Голос на него редко повышал, если звал издалека, то чаще свистом. Промысловик Соболь был подбористый, единственную белку в распадке найдет. По воздуху чуял зверя. И не уйдет, пока не придешь на его лай и не добудешь белку выстрелом.

Даровитый пес, три месяца всего было, когда он лису чернобурку на тенькинской трассе под выстрел из зарослей ивняка и шиповника шуганул. Я работал в газете до пятницы, в субботу мы уезжали с Соболюхой на попутной машине до пятнадцатого километра тенькинской трассы. Оттуда за день возвращались лесной долиной до Новой Палатки, где и жили с собакой в бараке.

В десяти верстах от устья реки Кеонтия на Индигирке обширная наледь. Не проехать. Дорога вдоль берега бульдозерным отвалом подрезана. Объездная петля долгая, намотало на колдобинах нутро так, что решили остановиться.

Выбрались на мороз, осмотрелись с высокого открытого берега. Окрестные горы темнеют лесами, вершины светлые от белых снегов. Яркие звезды. Далеко на дороге черная точка за лесовозом движется. Хорошо видно зверя на белом снегу. Кукса метнулся в кабину за ружьем.

— Росомаха!

А у меня сердце обмерло.

— Да Соболь это мой. Вырвался-таки из избы. Рано Леха его отвязал.

За лесовозом бежал Соболюха около десяти верст. Морда собаки белая. Ноздри льдом забиты. Подушечки лап до крови изгрызены. Время от времени пес останавливался и обгрызал намерзающий на подушечках лап лед. Вот уж действительно, Бог надоумил остановиться перед съездом на реку. По мерзлым кочкам на полке вдоль дымящейся наледи в русле едва ползли. За наледью дорога спускалась на лед. По льду Индигирки машину Соболюхе уже не догнать. Пропал бы мой «мужик».

Так звала собаку жена Наталья. Соболюха отзывался, когда окликали его и дети. Для женщин в семье он был «настоящим мужчиной», терпеливым и мужественным. Взлаивал, когда просился на улицу, не клянчил подачку лаем от стола, когда семья обедала или ужинала. Любил пес беситься с детьми в большой комнате, валялся с ними, они мучили его — таскали за уши, целовали в черный нос. А Соболюха даже улыбается.

— Улыбка, Соболь! — требовал я от пса исполнить команду.

И он показывал клыки, улыбаясь. Научил его этому еще щенком. Улыбался он красиво.

Слово «нельзя» Соболь понимал, но словом редко одергивал. Шипел коротко, когда пес рядом. Обижался Соболюха, однако подчинялся. Учил щенка повиноваться шипением. У оленеводов подсмотрел, дивясь послушности оленегонок. Щенком Соболюха напрудит в комнате на полу. Стану на колени, возьму за загривок, носиком ткну и прикушу ему кончик уха.

— Шшик — нельзя! Шшшшши — нельзя, — шипел змеей. Быстро усвоил Соболюха, стал повизгивать, чтобы его выпустили.

Воспитанный пес. Сильный кобель, овчарку своего возраста валил в драке. Отважный. Год ему был, когда штаны медведю драл. Юрка Ломеко брал осенью Соболюху с Мойрой часто. Та натаскивала щенка на белку, мышковать, жить свободным зверем в лесу.

— Учись, отец, у настоящего мужчины! — подтрунивала Наталья, когда сердилась на меня за строгость с детьми.

— Им дай волю, на шею сядут, как на Соболя. Девок надо в строгости держать, — ворчал я.

В семье жил крупный черный кот. Пес Наталью запомнил по Новой Палатке, приезжала ко мне с Дебина пару раз, пока лечилась от туберкулеза. В декабре я вернулся на Индигирку, рыпнулся Соболь на кота Чомбо. Наталья окоротила пса. Соболюха понял, кто в доме хозяин. Потерял к коту интерес. Чомбо первое время рысью пролетал через дверь к форточке на улицу в моем кабинете, где Соболюха всегда рядом с письменным столом дремал. А прошло время, из одной чашки с псом стал лакомиться. Заурчит на Соболя, тот отступит от чашки, с высоты своего роста любопытно вертит башкой. Кот обнюхает содержимое, ухватит шильцами ошметочек из обрезков мяса и жвякает. Пока не наестся, не уйдет. Соболюха сидит рядом, над котярой грудью нависнув, удивляется его наглости. Чомбо — любимец хозяйки. Соболь это понимает. Видит, когда Чомбо облизывает Наталье лицо наждачным своим язычком.

— А меня Соболюха поцелует, — смеюсь.

Соболь понимает, вздрагивает, возит задом, порываясь приподняться и подойти ко мне; крендель хвоста распушит, приветливо погуляет белым пушком туда-сюда. Но я не позволяю псу бабьи нежности.

— Что, не будем целоваться? — грозно спрашиваю. Пес прижимает уши, обиженно воротит морду к детям.

Шура не выдержит, взвизгнет и бежит к Соболюхе, обнимает за шею. Уж ей-то Соболюха все личико слюнявым языком изгладит. Довольны все.

— Хорошая у нас семья, папа, — скажет школьница Шура.

— Почему?

— Вы с мамой животных любите. И мы с Аней тоже.

Постоянное место Соболюхи в холодной прихожей, где висит зимняя одежда моя и детей. Наталья раздевается в длинном коридоре, который тянется до большой комнаты. Для пальто и шубы прибита на стене вешалка из оленьих рогов. Напротив книжная полка на всю стену. Наталья любит книги, выписывает, покупает.

Я работал за письменным столом в ночное время, курил папиросы «Беломорканал» безбожно. Наталья ночевала с детьми в большой комнате, плотно закрыв двери. Семья спасалась от стука пишущей машинки и папиросного дыма. Так счастливо и мирно мы жили, пока я не стал работать в лесной командировке. Наталья вылечилась от туберкулеза.

Северное сияние

Все это вспомнилось с нежностью в душе на Ольчанском перевале. Мы разминались на морозе, а Толя осматривал машину, подсвечивая фонариком тормозные шланги.

— Налюбовались красотами? — подал голос Табаков. — С машиной порядок,