Земля влюбленных - Валерий Николаевич Шелегов

Кукса подгреб мой чуб ребром ладони.

— Блажишь? Откуда в тебе писательство? Вроде лоб обычный. Ха-ха-лодный.

— Сам не знаю.

Толя за рулем работает в глубоких кожаных тапочках на меху. Табаков пижон по жизни. За Колькиной крепкой спиной жил в общагах беззаботно. Кукса и поесть сварит, и заначку на черный день всегда сохранит. Табак любил одеться с иголочки, галстук под костюм. Бабенку нашел себе в Индигирском продснабе, товароведом работает. Это она ему теплые на меху тапочки, глубокие как полусапожки, у обувного мастера на заказ шила.

Пол кабины ЗИЛа застлан войлоком, поверх войлока тонкий линолеум. Снизу не тянет, все щели законопачены.

Толя Табаков и Колька Кукса хвалились женами, надевая в бане китайское нательное белье. Достать такое можно только в Индигирском продснабе. Там же можно достать и чешскую стенку за 900 рублей, холодильник и диван. Но по блату. На ногах у Куксы серые катаные валенки. Свои валенки Табаков держит за трубами «радикулита». Троим мужикам в кабине ЗИЛа тесно, колени расслабить негде. Внизу на полу сжался под торпедой Соболюха. Уезжая из лесной деляны, привязал я Соболя в бараке. Лехе бульдозеристу наказал до утра не отвязывать, пес сбежит! Соболюха умеет открывать наружную дверь, вырвется из барака и побежит следом за машиной. Ехать на праздники в поселок Лехе не к кому, остался бульдозерист присматривать за базой. Вальщики Коля Маленький и Ваня Стропко уехали днем с лезовозами.

Тайга для охотничьей лайки дом. В поселке Соболюхе придется сидеть в теплой квартире. В лесу — морозы. У Соболя вырос густой подшерсток, резвясь днями на холоде, не мерз. Богатая у пса шуба. В поселке быстро изловят и обдерут на шапку. Соболюха — беззлобная лайка, подходит на зов всякого человека. В квартире же в такой шубе жарковато, прикинул и привязал его в бараке на поводок к своим нарам. Решил оставить собаку на праздники в тайге.

— Сидеть и ждать, — наказал Соболюхе, уходя из барака.

Чашка жирных щей

Подарил чистокровного щенка от русско-европейской лайки друг юности Юрка Ламеко. Работал я в редакции. У меня была комната в рабочем бараке на Новой Палатке, ожидалась однокомнатная квартира. Редактору Шалимову в районной газете работать неинтересно. Опостылело нянчиться с запойными сотрудниками редакции. Годы подошли зрелые. Умный мужик, это чувствовалось. Ждал назначения в областную газету. Однажды он пришел поздним вечером в редакцию. Возвращался от поэта Анатолия Пчелкина.

— Ты, старик, по ночам не спишь? Узнаю себя в тебе молодом. А я вот талант променял на чашку жирных щей.

Со временем Шалимов дал прочитать две тоненькие брошюры художественных очерков, написанные им в молодые годы. Писательский талант прямо дышал из текстов. Но молодая жена — редкая красавица! Главврач поселковой больницы. И стала жена той «чашкой жирных щей», на которую он променял свой талант. Годом позже после моего отъезда Шалимов уйдет работать в областную газету редактором, но скоропостижно умрет от инфаркта, так и не дожив до пенсии. Добра Юрий Борисович людям сделал много. Кто не изведал своего горя, чужого никогда не поймет. Естественно, когда Шалимов заглянул в мои воспаленные от бессонницы голубые глаза, он все понял при первой встрече. Себя во мне узнал. На работу фотокором принял без испытательного срока. И первый урок преподал доходчиво и поучительно.

Выслушал меня, когда принимал в редакторском кабинете в редакции.

— Хорошо, возьму геолога работать в редакцию. Много из вашей братии писателей вышло. Олега Куваева «Территорию» читал? Великая вещь. Учись у Бориса Васильева, «Не стреляйте белых лебедей» прочитай обязательно.

Помолчал.

Газета без фотоснимков страдает. Пойдешь на стройку, сфотографируешь передовую бригаду плотников-бетощиков, напишешь текст, — дал задание Юрий Борисович Шалимов.

— На какую стройку? — не понял я.

— Поселок Палатка небольшой. Строится общежитие горного комбината под сопкой, — подсказал редактор.

— Кто мне поверит, что я из редакции? Удостоверение давайте, — сообразил я, что в поселке журналистов местной газеты люди знают в лицо. А я человек новый.

— Удостоверение? — спрятал Шалимов усмешку. — Фотография есть?

Карточка годичной давности имелась, фотографировался при трудоустройстве в Шмидтовскую экспедицию. Заявление мое на работу Шалимов еще не завизировал, лежало на стопочке писчей бумаги.

— Фотографию давай, — поднялся он к сейфу. Хоть и рослый, крупный в кости, но худой, изможденный заботами человек. — Фотографию приклей, пиши сам, у меня почерк неважный, — подал он новые красные корочки. Нашелся и клеящий карандаш. Шалимов поставил печать. — Трудись на благо родины. Да, чуть не забыл, ключи от фотолаборатории возьмешь у директора типографии на Новой Палатке. Там тебе все объяснят.

Поселок разделен мелкобродной речкой Хасын, правобережная часть и звалась Новой Палаткой с выходом на тенькинскую трассу.

С удостоверением в кармане и с фотоаппаратом «Зенит» на груди принят был я на стройке как старый знакомый. Сфотографировал мужиков, с записной книжкой поработал, быстро орудуя ручкой, дивясь про себя, когда только успел научиться.

Фотолабораторию привести в рабочий порядок и того проще оказалось: проявители, закрепители, фиксажи в ящиках. Целый рулон тонкозернистой фотобумаги. В третьем классе учился, когда отец купил мне фотоаппарат. Любительские снимки с тех лет делал качественные. Фото для газеты требуют сюжетности и контрастности.

Шалимов перебрал десяток снимков, принесенных мною со стройки.

— Этот, пожалуй, пойдет в номер. Иди в кабинет секретаря, там сейчас никого нет, пишущая машинка не занята. Печатать умеешь? Вот и сделай зарисовочку о людях на фотографии.

Рассказы свои я писал ручкой. Печатал на машинке уже сносно. Двести строк намахал на «Башкирии» быстро. Вернулся в кабинет редактора. Он углубился в чтение.

— Мн-да, — отложил он листы, задумался, посматривая изредка на меня. — Молодец. Не ожидал от тебя такой прыти, — что-то прикидывал он. — А теперь становись у меня за спиной, будем учиться редактировать тексты.

Крупный и развалистый в плечах, в редакторском кресле он сидел высоко и загораживал мои листочки. Но сказано было стать за спиной. Позже понял, с какой целью этот урок: он испытывал мою «авторскую гордыню». Я стоял на цыпочках почти бездыханно, наблюдая за кончиком его золотого пера. Все до единого предложения мой первый редактор набело переписал. Жаром пылало лицо, но ни слова не возразил против редакторской правки.

— Фотограф из тебя не выйдет, а писатель со временем добрый получится. Стиль у тебя свой. А стиль — это человек. Видно по твоему словарному запасу. Трудно добрякам жить. А ты, смотрю, добряк, — вздохнул Юрий Борисович. — Одна польза от тебя: со временем хорошим