Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов

Назад пути явно не было. Выпрыгнуть за борт не удалось. Их, отловленную голытьбу, загнали в трюмы, корабли один за другим отчалили и пустились в неизвестность.

Несколько недель океан швырял их с ладони на ладонь, как горячую картофелину. От качки, дурной пищи и затхлой воды скончался не один десяток бедолаг — их вышвыривали за борт, даже не отпевая. Оставшихся, — а на круг это было около тысячи человек — высадили в Суринаме — так называлась земля, где шла война.

Их, босяков, пригнали сюда не воевать, а обеспечивать войну: прорубать дороги, строить бастионы, подвозить порох, таскать и хоронить убитых, свежевать покалеченных лошадей.

Туда, на военную бойню их пригнали около тысячи. Обратно в тот же порт вернулся он один. Его под конвоем свели в карантин — крепостной блок, разделённый брандмауэром. Лекарь, оглядев бродягу и не увидев больше никого, велел гнать его в шею, только предварительно обрить наголо. И словно в оправдание своего решения бросил: «Были бы на нём чумные блохи — сам бы давно околел!»

Несчастный бродил по пристаням, припортовым подворотням в поисках еды. Из мясной лавки выкинули отбросы. Он кинулся к ним, но свора собак, неведомо откуда вдруг возникшая, опередила его. Ему досталась горсть какой-то требухи, но и ту у него готовы были отобрать озверевшие собаки. Псы, суки, щенки-подлётыши, они всей сворой кинулись на него, сбили с ног, стали кусать, грызть, рвать его тело. Он сжался в комок, закрывая лицо, но краем глаза успевал оценить ситуацию. Заправляла сворой плюгавая сучонка, у которой была течка. Ей бы силёнок, она перегрызла бы бедолаге горло, а злости ей доставало. Его спасло то, что самый матёрый из них, пёс-волкодав, в свару не вступал. Он был удоволен, хотя сучонка явно давала знаки, виляя хвостом, и щерила зубы, дескать, что ж ты не помогаешь?

Отбил несчастного проходивший мимо молодой человек. Он хватил по собачьим хребтам палкой, а ту самую, особо яростную сучонку, ткнул шпагой.

Свора разлетелась, как её и не было. Спаситель поднял оборванца на ноги и велел ему следовать за собой. По дороге он представился. Звали его Титус. Ему было лет двадцать пять. Не очень красивый, но улыбчивый и открытый, он то и дело раскланивался со встречными и делился новостью. У него скоро свадьба. Иных приглашал в церковь на службу, других — на церемонию в ратушу. Все благодарили, обещали быть. Кто-то поздравлял, кто-то остерегал, дескать, лучше бы переждать, опять ветры носят чуму: и там похороны, и там отпевание. А Титус только отмахивался, дескать, любовь все напасти одолеет…

Очнулся бродяга от чьих-то скрипучих шагов и поспешно подобрал ноги. В дверях показался немолодой, но весьма нарядно одетый человек. На нём был серый плащ и чёрная остроугольная шляпа. В одной руке он сжимал трость с серебряным набалдашником, а в другой — ларец с ручкой.

Титус, возвращения которого бродяга не заметил, кинулся посетителю навстречу.

— Добро пожаловать, минхерр Менахем!

Вошедший благосклонно кивнул, вопрошающе повёл чёрными навыкате, влажными глазами, важно прошёл к столу и поставил ларец на середину.

— Мэтр обещал наведаться, чтобы посмотреть оттиски с его клише, — голос посетителя был столь же важен, как и его походка.

— У него сеанс, минхерр, — в студии заказчик. Тоже ждём, — пояснил Титус и кивнул на бродягу, словно винясь за его неряшливость и неопрятность.

Гешефт — есть гешефт, — по слогам произнёс посетитель, многозначительно выпятив толстые губы, отчего мясистый нос достиг верхней губы. — Тогда я оставлю это, — он показал холёной рукой, унизанной перстнями, на ларец. — Поглядит — наведается. У меня и обсудим.

Он стал разворачиваться, колыхнув плащом, но на полпути замер и поднял палец:

— Мэтру поклон, мой мальчик, и скажите, что его старый друг Менахем получил партию рейнского вина — привет с его родины — и жаждет выпить с ним за его здоровье.

Уверение Титуса посетитель выслушивал уже на ходу. А на бродягу даже не взглянул. Надменный, как все богатые евреи, выбившиеся в люди, он лишь брезгливо поморщил вислый нос и вышел, оставив после себя стойкий запах варёной курицы.

Чтобы заглушить приступ голода, бродяга снова вытянул ноги и закрыл глаза. Однако на сей раз забыться ему не удалось. Титус тотчас раскрыл ларец и стал извлекать из него те самые клише — медные пластины, которые стучали о дубовую столешницу…

Наконец появился мэтр — хозяин дома и по сходству с малым — главным образом толстому носу — его отец. Немолодой, лет шестидесяти и больше, он был облачён в просторную серую блузу, серый колпак, похожий на вязаный носок.

— Ну-ка, — возгласил он, — кого ты притащил на сей раз? — из-под седых лохматых бровей хмуро взглянул на бродягу и жестом велел встать.

Бродяга поднялся, выжидательно и угрюмо глядя на хозяина. Тот поджал губы, склонил туда-сюда голову, прищурил глаз, сделал пальцами рамочку, обвёл этой рамкой лицо бродяги. Потом пожевал губами, словно пробуя что-то на вкус, затем поманил бродягу к себе, велел стать за спинкой небольшого обитого бархатом кресла и опустить на спинку руки. Руки были в цыпках, шрамах, грязны, с обломанными и обкусанными ногтями. Мэтр поморщился при виде их, велел перевернуть левую и протянуть её, как за подаянием. Ладонь была изрезана глубокими, словно надрезы, линиями жизни и смерти, испятнана давно затвердевшими и свежими мозолями. В такую кинут мелкую монету, но, скорее не от жалости и сострадания, а от брезгливости.

Мэтр отошёл, велел подняться, снова так и сяк оглядел фигуру бродяги, скрытую тряпьём. Велел опять опуститься на колени, ощупал его голый шишковатый череп. Снова поднял, велел пройтись, подойти к креслу. Бродяга, держась за спинку, уже без команды стал опускаться на колени, но мэтр его остановил и приказал скинуть опорки. Потом добавил, чтобы бродяга встал на колени спиной к окну. Какое выражение лица было у мэтра, бродяга не видел, но по физиономии Титуса, стоящего напротив, догадался, что мэтр чему-то обрадовался: лицо сына, до того виноватоозабоченное, ответно озарилось.

— То, что надо, сынок! — воскликнул возбуждённо мэтр. — Эти стопы с трещинами и мозолями лучше всякого паспорта. Тут вся судьба, — и без перехода, уже уходя, бросил: — Покорми его. Только здесь. Закончу с магистром — займусь этим…

…После обеда бродягу разморило, но передохнуть ему не дали, сразу начался первый сеанс — так Титус и его отец называли те позы, в которых бродяга должен был стоять. Сначала мэтр велел сыну встать перед бродягой на колени и уткнуться тому в драньё,