Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов

— Ты что, паразит, творишь? — при виде этого закричала Клавка, живо выхватила у конюха плётку и кинулась на мужа. — Мы в войну молились на лошадей, а ты… — и так начала дубасить, что тот аж бросился наутёк.

Лошадей от греха подальше отправили на конюшню. Стало ясно, что без техники не обойтись. Но пока ездили на дальние новины, где пахал трактор, пока перегоняли его через гать, вода в реке совсем спала, и затопить почу так и не удалось.

С середины мая началась жара. До Ильина дня не выпало ни одного дождя. Воды в поче осталось не больше, чем вина в рюмке на Ивановой могиле.

Ильин день в деревне по привычке гуляли, хотя праздновать-то в том году было не с чего. Жито едва взошло, картошка с горошину, сена поставили мало, да и то пересохло на корню. Но вот уж воистину трын-трава — гуляй, коли есть повод.

В тот день и занялось.

Мужики к обеду уже напились, соображали худо. А у баб какая сноровка? Пока ширились, голосили, искали ключи от сепараторной, где стояла помпа, пока запрягали лошадей, полыхало уже в двух рядах. А тут ещё ветерок взвился. И пошло…

Большую железную бочку, которую Иван когда-то поставил на колёса, трогать не стали — кто, кроме Арапа, смог бы её, даже наполовину залитую, сдвинуть с места, тем более затянуть в берег. Навалили на телеги несколько деревянных, погнали к речной пристани. И хотя это было вдвое дальше, чем до обсохшей почи, ничего другого не оставалось.

Меж тем пожар матерел. Пока отстаивали чью-нибудь избу, огонь перекидывался на баню, а там по изгороди вьюнком перебегал через заулок и охватывал другой дом.

Наконец одна за другой повозки с бочками стали подкатывать. Две окружили бабы с вёдрами. Третью подогнали к помпе.

— Кишку давай! — пьяно размахивая руками, визжал Коля Писунок. Кто-то из мужиков кинулся к шлангу, затопил его в горловине бочки, трое других и какая-то баба начали качать, — а из кишки фонтаны лупят — дыр в ней полно. Весь хмель слетел с Коли Писунка — откуда? Кинулся к шлангу, пошарил руками, наткнулся на кусок металла, торчавший в гофре, — это был жакан, — и всё понял. Вот, выходит, как срикошетили те пущенные в сентябре пули!

Красная от огня вода хлестала из дыр в шланге, как кровь хлестала из бычьей аорты. Коля Писунок в страхе вытаращил, глаза, а потом завыл.

Избы падали под огнём, как костяшки домино, поставленные в шеренгу. Рыжее пламя пожирало их с ненасытностью лютого зверя, изрыгая утробный рёв. Поминальной свечкой занялась колокольня. Колокол тонко запел, потом сорвался, точно капля ярого воска, и, ударившись о землю раскололся.

Вскорости на месте деревни торчали одни лишь печные трубы.

И приидет день

Повесть-притча

С небесной высоты они выглядели двумя каплями туши, случайно оброненными художником на белую пустыню листа.

При ближайшем рассмотрении они напоминали два выворотня чернозёма, вздыбленные неведомым плугом посреди заметённой степи.

И только вблизи становилось ясно, что это живые существа — человек в чёрной хламиде и чёрный пёс, бредущий за ним по бескрайней заснеженной целине.

Вдруг поднялся ветер. Вьюга закружилась, мигом окутав их непроницаемой пеленой, как пчёлы заворачивают в кокон прополиса чужеродную живность — улитку или мышь-полёвку, дабы своим неизбежным тлением они не заразили улей и не заморили рой.

Что же не глянулось художнику в изначальной картине, и почему он столь внезапно очистил белый лист от чёрных пятен? Кто знает… Но чтобы не вдаваться в объяснения, он прекратил ветер, укротив внезапный буран, и вновь открыл снежную степь — извольте, глядите: вот вам скиталец в хламиде, вот чёрный пёс, вот окружающее их пространство.

Вдалеке виднелась череда телеграфных столбов, прочерченная прямым грифелем. Прямая — самый краткий путь. Это аксиома. Но странник не повернул к этой линии, чтобы следовать столбовой дорогой. Прямая практична, когда есть цель. Но если эта цель эфемерна, как линия горизонта? Демонстративно поведя левым плечом, скиталец отвернулся, однако боковым зрением продолжал глядеть на ту остолбеневшую череду. Что она ему напоминала? Аппиеву дорогу, вдоль которой стояли шесть тысяч распятий.

И опять взметнулась позёмка, взвихрив ближнее пространство. На сей раз, однако, она не закатала странника и собаку в белый кокон, а подогнала к скирде соломы. Скирда была завалена сугробом, но с одного боку оказалась открыта, чернея свежей норой. По всему видать, здесь недавно хоронился волк. Не оттого ли пёс ощерил зубы и зарычал.

Неожиданный звук удивил бродягу. Что это? Он осмотрелся вокруг себя. Пёс. Чёрный. С обвисшими ушами и облезлым хвостом. Странно. Доселе он не замечал собаки, бредущей по пятам, потому что никогда не оглядывался.

Зачем она здесь, эта приблудная тварь? Она хочет загрызть его и напиться крови? Именно такие собаки всю жизнь и преследовали его. Они грызлись меж собой, но если среди них оказывался чужак, который норовил отобрать кость или требуху, они набрасывались на него всей стаей. На его руках, на плечах, на шее — следы их когтей и клыков. Иных собак он не знал, потому замахнулся на пса палкой. Пёс остался недвижим.

Бродяге припомнилась последняя деревня, которую он миновал. Оттуда эта псина, что ли?

Он окинул равнодушным взглядом дали, простёршиеся до горизонта. Ни куста, ни дерева, ни крыши. Что занесло его в эту необоримую глухомань — он не ведал, да и не пытался понять. Только чуял, что к югу, к теплу путь ему заказан, словно ту сторону закрывала невидимая стена, а луч небесного циркуля очертил будний круг, за пределы которого ему нет хода.

В той, оставшейся позади, деревне он обретался дня три. Ни хлеба, ни тепла там в помине не было — окна выбиты, сусеки выметены. Как и во многих деревнях этой скудной студёной земли. Дух жизни давно выветрился отсюда. Ценностью для него тут могло быть только тряпьё. Вот он и обходил дома в поисках какого-никакого остатка.

Соорудить хламиду — дело плёвое. Растянул тряпицу, если длинная, прорезал дыру для головы посерёдке и — на себя. И покрывала постельные, и накидки, и даже задрипанные половики — всё в дело идёт. Если шмотина коротка, ту же дыру с краю и на себя — спину прикрыть, а другой тряпицей — грудь и плечи. Вот и катишься, как капустный кочан, сам — кочерыжка, а округ тебя