Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов

той военной весны, когда померли племяши, он её сторонился: ведь это она не углядела за малятами, ведь это она своим присутствием вечно напоминала о том, что и его вина есть в их конце. Но сестра… «Что люди о нас подумают, Ваня?! Грешно не отметить сороковины. А ежели собирать — какой стол без рыбника. Ты уж постарайся…»

Легко сказать «постарайся». А как, коли жору нет? Нет, Олёна, теперича щуку взять непросто. Бредешком бы… Еще справней — неводом, тогда за милую душу, а так…

Какой невод был у них в сорок пятом — полтораста саженей, хоть реку перегораживай. Вот где щуки-то привалило. В первую же тоню выволокли полную матицу, да каких! — моховух. Будто осиновые поленья на берегу лежали.

Невод тот им одолжил начальник сплавконторы. Время было голодное. Чем расплачиваться за то, что колхозники подсобили сплавщикам убрать с берегов плавник? Хлеба у самих негусто, мануфактуры — тоже. Вот он и предложил…

На берегу в тот день собралась вся деревня. Одно крыло тянули мужики, которые уже вернулись с войны, да бабы с пацанятами, а другое — они с Арапкой.

При мысли о быке на душе у Ивана потеплело. Сколько раз Арапка выручал их. И до того, и тогда, и после. Сколько всякой работы переделал. Да теперь даже и не представить, как бы деревня жила без него.

Над рекой, где-то в низовьях послышался рокот. На гром было не похоже — звук нарастал не обвалом, а постепенно, и Иван понял, что это мотор. Минутой позже поверх заросшего мелколесьем мыса поднялся дымок. Судя по лёгким сизым кольцам, шла самоходка. Так и оказалось. Прошло ещё несколько минут — из-за поворота вывернула баржа.

Иван не терпел, когда катера да баржи нарушали утреннюю или вечернюю зорьки. Но теперь даже обрадовался — рыбалка после такой утюжки само собой отпадала. И хоть оправдание было никудышное, собственная немощь казалась не такой все же горькой.

Баржи обыкновенно проходили мимо. Они направлялись туда, где в начале лета открылся новый леспромхоз.

Эта же неожиданно привернула к деревне. Гадать, кто да зачем, было некогда. Близилась нагонная волна, и Иван, чтобы не валандаться в лодке, опираясь на костыль, стал поспешно выбираться на сушу.

Мотор на барже умолк. Растрачивая остатки разгона, она неспешно подруливала к берегу.

— Здорово, Степаныч!

Иван поднял голову. На носу баржи стоял, помахивая рукой, какой-то мужчина. Иван пригляделся. Габардиновый макинтош, серая кепка, круглое лицо со стрелками усов. Не иначе уполномоченный, который квартировал у него по весне. Вон, значит, кто пожаловал.

Едва баржа шаркнула днищем, районщик, не дожидаясь трапа, спрыгнул на берег.

— Наше вам, — протягивая руку, осклабился он. — Ну, что, Степаныч, на постой возьмешь?

— Отчего не взять? — отвечая на рукопожатие, откликнулся Иван.

— Только я не один. Со мной ещё двое, — кивнул приезжий в сторону баржи.

— Валяй! Места всем хватит, — махнул рукой Иван и подумал, что не только рыбника, но и ушицы теперь не спроворить на поминки покойной сватьи.

Пока с баржи спускали трап, районщик пояснил, что на сей раз его послали на заготовку мяса, а его спутники — ветеринар и браковщик с районной бойни.

— Это что же, на месте решили забивать? — поинтересовался Иван.

— Да нет, повезём.

— Вон он что. Допёрли наконец.

— Не понял?

— Да тут и понимать нечего! Я звон ещё в председателях ходил, говорил об этом. Разве можно в экую даль гонять животину? Это же смертоубийство. Сена нет, в дорогу не напасёшься. Весь корм — дидюльки по обочинам да лист палый. А скотина орёт, ись просит. Веришь — нет, мне этим коровёнкам в глаза было совестно глядеть.

Тут подошли два мужика. Один из них — краснолицый с пышными соломенного цвета усами — с ходу вступил в разговор:

— Как же, как же! Доводилось принимать эти маршевые роты. Не скот, а мешки с костями приходили. Хорошо помню.

— Это Семён Лукич, — представил его районщик. Усатый протянул Ивану руку, а потом кивнул на костыль:

— С фронта?

— Оттель, — ответил Иван.

— Крепко, брат, тебя…

Иван насупился.

— А мне вот повезло, — Семён показал левую руку, на которой не хватало трёх пальцев. — Этим и отделался.

Фронтовики в деревне были редкостью. Костылины, как окрестили в деревне увечных, перемёрли. Жилины же, устав от деревенской скудости, подались в леспромхозы да на стройки. Потому и обрадовался Иван Семёну. Словно не чужого, а и впрямь единокровного брата встретил. Хмарь-немощь, которая корёжила весь день, незаметно отступила. Он ободрился, приглашающе махнул костылём в сторону деревни и повёл приезжих к себе.

Подъём в угор был для Ивана тяжёл, обычно он выходил к дому вкруговую. А тут разошёлся, попёр напрямки — уж больно не хотелось ронять марку, показывать слабину перед этим кряжистым мужиком, который так душевно назвал его братом.

Костыль скрипел. Сердце ходило ходуном. Однако подъём Иван взял. Даже оглянулся, чтобы проверить. Тут бы ему присесть, малость передохнуть — шутка ли одолеть такое. Да опять его кураж разобрал. Не мог он просто так пристроиться на бугорке, дескать, погодите, мужики, маленько обезножел. Повод был нужен. Хорошо к Ольгиной избе вышли.

— Ты, мил человек, веди, — сказал он районщику. — Изба не заложена. А я к сестре загляну. Добро? — вот так и скрыл, что совсем запалился. Но едва доковылял до Ольгина крыльца — пал.

Сколько Иван пролежал, распластавшись на ступеньках, он не помнил: может, минуту, может, час. Одно ясно было — опамятовал.

— Хреново, Ваня, — сквозь зубы процедил он. Потом глубоко вздохнул, кое-как поднялся, опираясь на боковину крыльца, хотел уже двинуться к себе, да остановился. Гоже ли не проведать человека, если стоишь у него на пороге, тем более родную кровь! И он решительно потянул за верёвочку заложки.

Ольга, закутавшись в вигоневый платок, сидела спиной к дверям возле затопленной плиты.

— Ванюша?

У кого другого была такая деревянная походка, которую мальцы-огольцы за глаза прозвали «рупь-пять»?

— Я Олёна.

— Дак к столу давай. Самовар ишо не остыл…

— Не, Олёна. Некогда. Там мужики из района приехали. Покормить надоть. Бат, наладишь?

— Ой, Ванюша! Грудь сдавило, альне дышать нечем.

— Но? — сестра редко жаловалась на здоровье, и Иван встревожился. — Бат, за фершалом послать?

— Не, Ваня… Опристала я. Картовь-то ноне тяжёлая. Да, быват, прохватило. Оттого. Ну, да пройдёт. Погреюсь маленько — пройдёт. А ты возьми буди чего. На загнётке картовь в чугунке. В чулане — грузди, в синем ушате. Наложи в блюдо.

Провизию Иван сложил в плетенюху, застелив свой никудышный улов куском зажелтелой газеты. Но прежде чем