Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов

Окончательно привёл уполномоченного в себя хозяин. Он разлил по стаканам остатки и сказал так:

— Ну, мил человек, ратных мы с тобой помянули, теперича баб да детишков, которые тут околевали. Вечная им память!

Они выпили. Гость потянулся к чугунку. Но на полпути замер. Почему? Да потому, что увидел, как хозяин подцепил со стенки таза раскисший мякиш, оставшийся после быка, и спокойнёхонько отправил его в рот.

Несколько мгновений уполномоченный не шевелился. Он напряжённо прислушивался к тому, что происходило у него внутри: упаси Боже от позора! Но тут, по счастью, раздался какой-то звук. Подобно капле, звук перевесил чашу невидимых весов, и уполномоченный облегчённо вздохнул: пронесло!

Меж тем звук повторился. Потом ещё раз, ещё. Он нарастал, ширился, множился и с каждой минутой обретал новые и новые краски. Не то всхлипы отлетающих птиц, не то шум растревоженной чащи, не то всплески прибоя. Названия этому не было.

— Что это? — опять насторожился уполномоченный. Иван кивнул за окно. Гость навис над столом и вытянул шею.

Возле колокольни, что высилась наискосок от Ивановой избы, застыл, понурив голову, Арап. Ноги его были широко расставлены, хребет вздыблен, а левый бок упирался в серые лиственные венцы. Внезапно между звонницей и телом быка образовался просвет — Арап замер, оторвал грудь от деревянного сруба. Прошло несколько мгновений, звук начал замирать, и бык снова впечатал свою грудь, всколыхнув новую волну.

— Неужто сердцем? — уже не столь удивленно, сколько устало спросил уполномоченный. Иван не ответил.

А звук всё нарастал. Он уже не прерывался, он накатывал широкой волной, напоминая мерный шаг приближающейся колонны. Откуда и куда держала путь эта колонна, было неведомо, но поступь её всё ощутимее пронизывала стены дома и задавала ритм сердцу.

Внезапно в этот неумолчный гул ворвался звон колокола. Точно детский всхлип, он оборвался, не успев возникнуть. Но через миг снова взлетел. Потом ещё раз, ещё, с каждым ударом всё нарастая. И наконец вылился в тягучий набат, который затопил, верно, небо и землю.

Время меж тем перевалило за полдень. Иван стал пристёгивать протез.

— Где ногу-то потерял? — осведомился гость.

— Ногу-то? — Иван сверкнул хмельным куражом. — Да далеко. — И с горькой бесшабашностью добавил: — Воюет моя нога. На Берлин, должно, идёт…

Вышли они молча. Заваливаясь на левый бок, Иван сошёл с крыльца.

— Арапка!

В ответ раздался рык. Иван свистнул, махнул рукой и, уже не оглядываясь, заковылял в сторону речной излуки.

* * *

Река в этом месте делала крутой поворот. Словно бежала, бежала первородная струя, завидела в стороне могучий валун, изумилась этому неведомо откуда взявшемуся среди здешних равнин диву, обогнула его, да все ещё не веря, оглядываясь на порогах, заторопилась дале. Вот так и образовалась эта странная излука — не то узелок на память, не то силок с тайной привадой. Поди разбери, какая мысль была заложена в эту извилину.

С тех пор как это место облюбовали первые в здешних краях поселенцы, немало воды утекло. Русло со временем просело. Поток пробил путь напрямки. И поча — так деревенские называли выемку — стала обсыхать. Правда, по весне она заполнялась, и чёрный валун, что высился посерёдке, бывало, затоплялся по самую маковку. Но спадало половодье — и мель снова принималась душить некогда полноводную старицу.

Так бы, верно, и захирело то место, сойдя на мелководье, а потом затянувшись тиной да трестой, но вмешались люди. В том году, когда они бросили порознь мыкать долю и взялись хозяйствовать сообща, первым делом было решено строить плотину. Цемент добыли в краевом центре. Железа напилили с «американки», как называли полузатопленную, подбитую под деревней интервентовскую баржу. Чертёж прикинул заезжий землемер. И через два лета протоку перекрыли.

Водой, которую обновляли по весне, поили огороды, что сбегали к берегу, точно телята к корыту. Бабы в поче полоскали белье. Старики собирались сюда на беседы. Ребятишки тут ловили пескарей или купались. А если случался пожар, подводы с бочками уже не гоняли на реку, как было прежде, а закатывали — что было гораздо ближе — в почу.

…Плотинка показалась уполномоченному примитивной. На бетонном основании покоилась железобетонная плита, которая была надета на толстенный шкворень, что-то вроде щеколды-вертушки, стоящей в вертикальном положении. «Днепрогэс», — хмыкнул приезжий про себя. Однако вслух высказываться воздержался.

Около перемычки собралось едва ли не все деревенское общество. Даже Клавка со своим выводком явилась. Согнутые деды притащились. Народ явно был настроен на торжество.

Вокруг Ивана вертелись ребятишки. Они оттирали друг друга в стороны и, видать, ждали от него команды. Двоих — того самого Миньку, который был провожатым, и ещё одного мальца — Иван определил на смазку вала. Прихватив шприц с солидолом и масленку, они не мешкая поползли на гребень. Двоим постарше Иван показал на цепи: крючья, которые их венчали, требовалось наживить на серьги, вмурованные в тело плотины. А сам вдвоём с каким-то мужиком взобрался на помост и принялся запрягать быка. Упряжь была необычная, уполномоченный долго гадал, как она называется, и всё-таки вспомнил — ярмо.

Когда все приготовления были закончены, Иван махнул тем, кто подступил слишком близко: прими, прими в сторону. Подождал, пока толпа отпрянет и легонько потянул за недоуздок. Бык заурчал, его могучая хребтина пришла в движение. Цепи, скользнув по камешнику, зашуршали, потом зазвенели, мелко задрожали и натянулись. Толпа замерла. Все глядели на быка. Вены на груди и шее Арапа разом набрякли, белки глаз налились лютой кровью, ноздри раздулись.

— Ещё, милый. Ещё, — шептал Иван. Однако из нутра быка рвалось такое клокотанье, что едва ли он слышал призыв хозяина.

Но вот раздался хруст, потом скрежет, железобетонная громадина сдвинулась. Все обернулись к перемычке: ну-ка, ну-ка! И только Иван не сводил глаз с быка: как-то он, не дай Бог, порвёт жилы, долго ли до беды при такой клади!

А на перемычке с двух сторон из открывающихся щелей стеганули лезвия воды. Потом струи стали толще. Плита и постромки вытянулись в линию. Через створы хлынули два потока. Вот тогда Иван и обернулся.

Вода возле плотины кипела. В ней бешено крутились какие-то поленья, остатки огорожи, клочья сена. А сама она, подобно необузданной кобылице, в буйной гриве которой застряли клочья репея, неслась дальше, и её неистовый гон затягивал и затягивал в бешеную скачку всё то, что попадалось на её пути.

Вода прибывала. Ребятишки, подступившие к самому урезу, с визгом откатывались. А взрослые, глядя на них, улыбались. Много ли было