Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов

Степана Ивановича в деревне почитали: был он и плотник, и печник, и кузнец, а главное — человек душевный. Слыхал бы Иван, как прощались с отцом люди, глядишь, не так бы затянулось его горевание. Да вот не привелось. Слёз сестры, её детишек, причитаний сватьи — того боле было. А твёрдых, нужных слов на его долю не выпало. Вот председательша и решила их теперь сказать.

Могила Степана Ивановича находилась справа от входа. Ещё недавно к ней можно было пройти напрямик, а теперь приходилось петлять между другими. За какие-то полгода деревня схоронила двух калек, вернувшихся с фронта, нескольких стариков, целый выводок малолеток, да ещё три эвакуированные карелки нашли тут последний прислон — богатый укос снимала в их деревне «костлявая».

Крест на могиле Степана Ивановича уже потемнел. Зато бугорок, усыпанный берёзовой листвой, сиял и лучился.

— Вот это по чину! — огладив осеннее убранство, сказала Офимья Павловна. — Золотой был человек твой отец. Столько добра сделал нашей деревне. Иной за всю жизнь столько не переделает, сколько он за десяток годов. А что не по своей воле попали сюда, так ты, Ванюша, не серчай! Ладно?

Иван вскинул голову:

— Выходит, радоваться? — да при этом так ожёг председательшу взглядом, словно казацкой нагайкой полоснул. Смолчала Офимья Павловна — сама виновата, не тот тон взяла. Но от своего все же не отступила.

— Я не о том, Иван, — после паузы сказала она. — Как такое забыть! Да я и не зову забыть. Только сердца своего не трави! Кто у нас в деревне поверит, что твой батька кулак? Да ни одна душа. По глупости чьей-то али по злому навету вас записали. И тому, кто это сделал, помяни моё слово, не поздоровится. Ты не сумлевайся, Ванюша. Шесть десятков, почитай, на земле топчусь… Но на власть нашу зла не держи. Не надо!

* * *

В сентябре, когда начался сбор сельхозпродукции, вместо звездолобого Офимья Павловна решила сдать на мясо свою Бурёнку. Лёвушка на фронте. Потчевать парным молоком некого. А самой, вроде, и ни к чему. Опять же сено не надо заготавливать — легко ли бабе в одиночку корову прокормить?!

Короче, погоревала, поплакала да всё-таки утешилась. Дело к зиме. Часть свежья можно продать, на выручку подкупить яритинки да связать Лёвушке носки, а часть в погреб сложить: худо ли Октябрьскую с мясцом встретить? Да где там! Коровёнка за год отощала, не многим больше звездолобого потянула. А тут заготовитель начал кукситься: дескать, не порядок это — вместо бычка корову сдавать. Пришлось посулить печёнку да сердце. А там займ в фонд обороны: кому как не ей, вдове красного партизана, председателю, подавать пример. Вот так и разошлась Бурёнка, точно её и не было. Остались, как в той сказке, рожки да ножки. Вари студень, старуха!

Носки Лёвушке Офимья Павловна всё-таки отправила. Правда, связала их не она, а Клавдюха. Да какая разница — лишь бы их бойцу дорогому было тепло. Одно неладно вышло — Клавдюха утаила, что распустила единственную свою вязанку, а через неделю девке предстояло на лесоповал отъезжать.

Так или иначе, гостинцы на фронт ушли. Было это в начале октября. Стала Офимья Павловна ожидать ответа. А вместо письма через месяц пришла похоронка. В одну ночь побелела Павловна, в неделю истаяла. Последнее, что сказала: пусть эвакуированные карелы переселятся в её избу, всё теплее, чем в школе. С тем и отошла.

* * *

Смерть председательши осиротила деревню. Люди разом сникли, растерялись, словно шли-шли да, попав в потёмки, сбились с пути. Худо без вожака стало. Всё, что переживала теперь деревня, Иван чувствовал на себе. Смерть матушки, которая угасла по дороге с Дона, гибель брата на лесокатке, недавняя кончина отца были его личными утратами. А теперешняя беда зацепила всех.

Полный неясных мыслей, отправился Иван сразу после похорон на ферму. Старухи ударились в вой, бабы, что помоложе, — в лесу, а скотина не кормлена, не дай Бог околеет. Вот он и побрёл потрусить сенца.

Коровы, телята встретили человека утробным мычанием. В яслях, конечно, было пусто. Иван кинулся за сеном — оно хранилось в тамбуре, — но костыль, этот по гроб жизни сволочной спутник, скользнул по сточному жёлобу, и Иван едва не запрокинулся — в последний момент успел ухватиться за перегородку стайки. В лицо ударил жар. По телу растеклась муторная слабость, сердце сжала тоска.

«Что ж теперь будет? — думал Иван. — Со мной? С сестрой? С её детишками? С Клавдюхой, которая в лесу и ещё не знает о гибели жениха? Со всеми деревенскими бабами, ребятишками, стариками? Как жить дальше? Чем держаться? На кого надеяться?»

Толкотня в мыслях была невообразимая. Но ещё нестерпимее был рёв голодной скотины. Иван тряхнул головой, через силу оторвался от загородки и, стуча костылём, побрел в тамбур.

Сено лежало в углу. Поднять беремя вилами, захватить его в охапку Иван теперь не мог. Пришлось таскать столько, сколько ухватывалось под мышку. Так и сновал туда-сюда, не по разу опруживая жамки сена в одни ясли.

За работой тоскливая хмарь маленько рассеялась. Кое-что он всё-таки делает. Культя обрастёт — можно будет протез попробовать, а протез приладится — рука станет свободной. Всё лучше…

Дело потихоньку шло к концу. Скотина по-прежнему мычала, но уже сыто, удоволено. Коровы степенно жевали. Телята-сеголетки — по пятеро в стайке — булькали в кормушках с водой. Непоенным-некормленным оставался один спасённый покойной председательшей звездолобый — он находился в самом дальнем стойле.

Подсобляя костылём, Иван постарался подцепить за раз как можно больше сена и двинулся в конец фермы. Силы были на исходе. С утра он помогал старикам сколачивать домовину, ладить крест, потом очищал могилу от ночного снега, теперь тут. А в животе пусто, сухарь со стаканом кипятка — вся сегодняшняя еда, ребёнку и то на один зубок.

Глядя в измызганный навозной жижей пол, Иван доковылял наконец до последнего стойла. Теперь надо было перевалить сено в ясли. Он выгнулся, стал подымать охапку вверх, глаза его мимоходно скользнули по рогам животного, и тут он вздрогнул. Бурый бык стоял, понурив голову, а шерсть вокруг белой звёздочки, стала чёрная, словно кто-то нарисовал на его лбу развёрстую, запорошенную снегом могилу…

С того дня всё и началось. Придёт в деревню похоронка — пятно на лбу быка