Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов

Что видел

Они сидели за столом — уполномоченный из района, которого послали в этот дальний колхоз, чтобы, дескать, деревенские мужики не забыли про посевную, и хозяин дома Иван.

Стол был не по-весеннему знатный: краюха житника, посудина подёрнутых синевой груздочков, крынка квашеной капусты, чугунок мелкой проклюнувшейся картошки, сковородка жареного сига, а посерёдке ясно светилась початая макалюха. Девятое мая! Такой день — тут последнее выставишь!

Они только что выпили. Иван крякнул, к еде не притронулся, а похлопал по нагрудному карману, достал мятый, по виду самодельный, портсигар, натрусил в уголок газеты табаку и стал, не торопясь, сворачивать цигарку. Гость замешкался. Закусывать дымом он не привык. Налегать на еду без почина хозяина посчитал неудобным. Вот и занюхивал жгучую горечь хлебным мякишем.

— Ты чего, мил человек? — пыхнул дымом Иван. — Давай не гляди на меня. Ешь. Жарёху попробуй, грибков… Ешь, не стесняйся.

Гость степенно кивнул, дескать, не с голодного острова, но, как ни крепился, к сигу потянулся поспешней, чем хотел.

— Во-во, имай, — одобрил Иван. — В утрах с продольника снял. Свеженький…

Не в силах больше сдерживаться, гость подцепил самый ядрёный кусман и принялся в охотку объедать рыбью хребтину.

О приезжем начальстве говорят: оно прибыло. Что из того, что начальство сам-друг и притопало на своих двоих. Прибыло — и все тут.

Уполномоченный прибыл сюда накануне. Полпути трясся на полуторке, развилки шёл пешком, потом пристроился на попутную телегу, после снова мял ноги… По его расчётам, к месту можно было поспеть до вечерней дойки. Но половодье так перетасовало всю сельскую географию, что добрался только к полуночи. Больше полсуток, выходит, убил.

Мокрый, голодный, — а тут еще ногу напоследок подвернул, — побрёл уполномоченный искать бригадирову избу. К кому же определяться на постой, как не к деревенской власти? Но разыскал — и сам не рад. Бригадир Николай Пискунов лежит в жару. И когда? Накануне сева. Да виданное ли это дело!

Ох, как хотелось уполномоченному высказаться, ох, как хотелось взгреть. И за то, что лёжку бригадир устроил, и за бабки сена, которые затопило на лугу, и за разбитые мосты через неисчислимые ручьевины. Однако сдержался — что с хворого возьмёшь? Тем более в его же доме. Но потом это ему аукнется. Такую припарку поставит, не только лежать — сидеть как забудет!

От ухи, которую выставила хозяйка, гость в запале отказался: во, дескать, как сыт. И тут же пожалел. С утра хлебал одну воду, застольничать было негде. И вот вырвалось.

Злой, усталый, голодный, стянул он раскисшие сапоги да завалился на застеленную ватным одеялом широченную лавку. Однако заснуть толком так и не удалось. То хворому что-то надо было, то мелкота по нужде просилась, то грудничок рёв подымал. Вот хозяйка и шастала туда-сюда. Правда, уполномоченному показалось, что вертелась она, сверкая голыми коленями, больше, чем требовалось — пару раз метнулась, задев его, когда в доме стояла тишина. А тут ещё клопы насели, почуяв свежую кровь…

Короче, поднялся уполномоченный опухший, голова болит, ноги тоснут. Повздыхал, помялся, покривил губы в этакой бодро-благодарственной улыбке да и предложил хозяину: чем, мол, стеснять большое семейство, не лучше ли к кому другому перебраться. Тот и согласился.

— Клавка! — крикнул жене. — Сведи буде к Ивану, — да при этом как-то странно — не то ехидно, не то довольно — крякнул. Ух, как она вскинулась! Ух, как пыхнула жёлтым глазом! Неспроста, видать, шлялась ночью взад-вперед. Ну и баба! Это при живом-то муже! Хотя, ежели прикинуть, какой из него мужик — хилота одна. А она баба ядрёная, статная, хоть и не первой молодости. Вон как из неё всё прёт!

Уполномоченный обулся. Сапоги за ночь так и не просохли. Полы серого габардинового плаща заляпаны глиной. Глянул украдкой на пустой стол — завтрака, ясно дело, не заслужил, — и вышел.

Возле соседней — через проулок — избы сидел на корточках светлоголовый мальчонка — не то щуров дождевых копал, не то отводу торил для лужи. И так он увлечённо трудился, что уполномоченный даже позавидовал: ведь когда-то и у него были такие радости, когда-то и он погонял талые струи — только вот куда, в какие края унеслись-сокрылись те его первые вешние воды?

На крыльцо вышла Клавка.

— Эй, Минька, — крикнула она, — Иван-казак дома, не видел?

Мальчонка, не прекращая занятия, помотал головой — поди разбери, что он хотел сказать, но Клавка переспрашивать не стала.

— Дак сведи давай! — кивнула она на уполномоченного. Вот Минька и свёл.

Теперь провожатый сидел возле опечка и, обжигаясь, кусал ядрёную картофелину. «Ись-то хотце, Минька?» — «Не-а, дядя Ваня». А сам вон как уминает!

Тёплый прилив разбежался по жилкам-протокам, ласково окатил голыш сердца. Уполномоченному сделалось радостно и легко. Кабинетная нервотрёпка, в которой он по молодости лет не имел покуда ни голоса, ни лика, осталась позади. Нервотрёпка посевной ещё не началась. А тут тишина. Урчит, как сытый кот, самовар. Сияет, отражая солнечные блики, посуда. А в приоткрытое окно верхней горенки залетает ветерок. Ах, этот ветерок! Шалый, весёлый, он шуршит резными газетными подзорами, обдаёт волглой свежестью речной излуки, сладкой прелью далёкой лесной опушки и ещё чем-то таким, что накатывает, верно, из-под самого окоёма.

Далеко видать из Ивановой горницы. И всё, что открывается с верхотуры, полнится светлой радостью да согласием: и небо, и земля, и вода. Одно лишь выбивается из этой картины — чёрная вереница баб да старух, которые тянутся вдоль берега в сторону погоста. Вон их сколько, горемык! Но ты жив-здоров. Перед тобой белизной светится бок утрешнего сига. Сияет в посудине весёлая влага. Чего ещё надо!

Круглое лицо уполномоченного заиграло здоровым молодым румянцем. Он довольно огладил мягкие стрелочки усов. При этом ему вспомнилась Клавка. Ясно и четко представилось её большое просторное тело, круглые белые колени, отчетливо виденные в слабом сумраке майской ночи. Но распалять себя он не стал — ещё будет время. А чтобы уверовать в это, помянул про себя прозвище её мужика. Это прозвище мимоходом обронил Минька. Писунок — вот как за глаза звали деревенские своего бригадира Николая Пискунова.

Хмельная сытая волна опять прокатилась по нутру. Уполномоченный поднял глаза, влажно глянул на хозяина. Ему вдруг захотелось поговорить, как-то открыться, показать, что он свой, хотя и при чине, да и вообще… Не знал только, как обратиться. Борода у Ивана сивая, волосы редковатые — ясно, что в годах. Но лицо чистое, светлое. Поди разбери, каких лет. Встречаются в северных деревнях такие мужики. Один