Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов

Прошло около часа. Вода в поче почти сравнялась с уровнем реки, и кипение возле перемычки стало остывать. Зато внутри водоёма движение обрело центростремительный ход. Вода, толкаемая напором, закручивалась вокруг валуна, снова устремлялась к плотине, и мощный ток речного русла как бы высасывал её через дальний створ. Круговорот этот вынес весь хлам, вымел сор, и вот поча, словно промытое слезами око, устремила свой взор в синее небо.

Иван махнул рукой:

— Затворяем!

Мальцы-помощники тотчас кинулись к плотине. Уполномоченный просто залюбовался, как чётко и слаженно они действовали. Живо перекинули на гребень плотины лестницу, трое перебрались туда, а потом пошло как в цирке: двое держали одного за ноги, тот свесился вниз головой и, погрузив руку по самое плечо в воду, снял крюк с нижней серьги. То же самое — только затем уже, чтобы наживить крюк, — они проделали на дальнем створе. А верхние крючья перекинули с места на место просто играючи.

Тем временем Арап, которого Иван закодолил возле помоста, снова был водворен в упряжку. Иван сунул ему кусок житника, огладил его ноздри, потом обвёл глазами рабочее пространство, проверяя, нет ли каких помех, и потянул за недоуздок. Снова взбугрились бычьи мышцы, снова мелкой до звона дрожью прошибло его задние ноги, снова кровью загорелись глаза.

Человек и бык. Бык и человек. В первую запряжку, пытаясь ничего не пропустить, уполномоченный поминутно озирался, а теперь глядел только на них. Какую великую работу они творили, и сколь тяжкой эта работа была. Хребет и шея быка взмылились, с оскаленных зубов рвалась розовая от крови пена. А человека, хотя он почти не двигался, аж шатало.

Наконец всё было кончено. Иван перевёл дух.

— Раньше-то, до войны, лошадями ворочали, — пояснил он. — А уж лошадей-то в армию угнали — Арапка стал. Так и тянем колькой год…

Уполномоченный зажмурился. Потом тряхнул головой, окинул взглядом заречные дали, лесную опушку, могучий пласт реки, почу, людей, собравшихся сюда — всех этих баб, детишек, стариков — и, как бы приглашая всё живое разделить свой восторг перед дивным творением природы, поднял глаза на быка.

— Откуда эт-то чудо?

— Арап-то? — переспросил Иван, прекрасно поняв, о ком идет речь. — А земля дала, мил человек. — И было в его словах такое, точно и впрямь эти скудные подзолы да суглинки, напружившись, вытолкнули из своего чрева сгусток чернозёма, который — пришла смертная нужда — обернулся быком.

Что слышал

Бычок был как бычок. Ничем особым не выделялся. Такой же рыжий, как телята-двухлетки, такой же мокрогубый, как они, такой же ушастый. Только звёздочка белая во лбу светилась. Вот она-то и приманила Ивана.

— А давай, Офимья Павловна, оставим этого бугайка. Кость широкая, копыта крупные. По весне за лошадь потянет.

Лошади в колхозе были наперечёт. Половину конюшни зимой угнали на фронт, половину отправили в лес, на заготовки. Что в стойлах осталось? Да пара-другая одров, коих и на мясо не отправишь — подохнут по дороге, и в плуг не поставишь — околеют в борозде. А пахать-боронить надо. Вот и пришлось председательше заменять лошадиную силу на бабью. Две-три старушонки да какая-никакая девка, хотя иной такой девке уже под сорок, цепляли плуг или борону и тянули на вожжах что есть силы. Не приведи Господи попасть в такую упряжку! Начали вроде смехом, а кончили кровавой слюной. На что Клавдюха Онохина — деваха боевая да крепкая, — а и та сломалась. В начале сева скалила зубы: «Но, — покрикивала, — старые клячи!» А под конец пала на межу и завыла: «Зачем ты меня, мамонька, родила? Зачем ты меня лошадью сделала?»

Всякий раз, вспоминая эту минуту, Офимья Павловна тяжело вздыхала. Клавдюха была ровней её сына, больше того — невестой. И минуло им с Лёвушкой только по двадцать лет. Гулять бы да гулять в эки-то годы, а потом с бубенцами да под венец. А у них вон как всё обернулось. Невестам хомуты вместо обручальных колец надели, а женихов война-разлучница увела. Один Коля Пискунов из их годков остался, да какой он жених — не зря Писунком да Колей-Грыжей прозвали.

— Ну дак что, Офимья Павловна? — затворяя дверку стайки, переспросил Иван. Председательша кивнула. Его предложение она приняла сразу. Своим горбом тянула плуги — до сих пор, хотя прошло целое лето, коросты с плеч не отпали. Правда, в то, что бык пойдёт в борозде, Офимья Павловна почти не верила. Но в стаде без него не обойтись. Старый бугай по весне околел, напоровшись на чью-то забытую стойку. А начиналась самая пора. Делать нечего — пришлось ходить на поклон к соседям. Но тамошний председатель — куркуль: «За труды производителя дай семян да муки». А где она, эта мука, когда что ни изба — опухшие от голода детишки.

— Добро, Ванюша, — заключила Офимья Павловна. — Только с этим звездолобым ты уж сам управляйся. Тебе это знакомее, казак!

С последним словом она помешкала — не дай Бог жалость почует, того хуже — насмешку. Но вроде обошлось. Даже какое-то подобие улыбки появилось.

Полгода — больше, как вернулся Иван с фронта, а только-только в глазах затеплилось. Да оно и понятно. Кто из деревенских не помнит, как он отплясывал на проводах. Любо-дорого было смотреть. «Ай да парень, ай да казак!» А теперь — всё: с костылём на пару не попляшешь…

Офимья Павловна представила на месте Ивана Лёвушку и едва не застонала: оборони Боже! Но тут же и очурала себя — чего гадать, да хоть какой, только бы вернулся!

От телятника к деревне председательша и Иван шли молча. Под Успенье дорогу расквасило — ни пройти, ни проехать. Думали уж река подымется — так чохало. И все-таки бабье лето не отступило: тракт обсох, по закрайкам свежая травка заневестилась, шагать было легко, раздольно, так и подмывало бегом припустить — вот как обрадовало председательшу, что Иван наконец повернулся к жизни. Однако шаг не торопила, сдерживала, хотя руками и махала — где ему, бедолаге, угнаться, пускай думает, что она идёт в полную силу.

Дорога тянулась мимо кладбища. Офимья Павловна давненько здесь не была. Да и сегодня, по правде говоря, не собиралась, полагая, что дорогие покойники её простят, когда придёт час свидеться. До мёртвых ли, коли живым худо. И все-таки остановилась:

— У батьки-то давно был? Давай дак проведаем, — и, не дожидаясь ответа, свернула на кладбищенскую дорожку.

Нелёгкие испытания выпали Ивану. Вернулся с войны без