Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов

Горенку, когда Иван поднялся на свою верхотуру, уже затопили потёмки. В створе окна виднелся зыбкий силуэт лишь одного из приезжих, а двое других, сидевших за столом обочь проёма, угадывались только по светлячкам папирос.

— Сестра захворала, — бормотнул Иван, тем самым извиняясь, что заставил гостей ждать, и поспешил за печку. — Сейчас лампёшку зажгу.

Приезжие оживились. Один из них, по голосу Семён, хмыкнул что, дескать, и так не пронесёт. Но Иван, занятый делом, не откликнулся.

На полке в стороне от посуды стояли две керосинки. Одну, двухлинейную, отец сохранил ещё с Дона, а другую уже после войны Ивану вручили как премию. Вот эту семилинейную, которую пользовали на Октябрьскую да на Рождество, он и зажёг. А чем нынче не праздник!

Темнота от яркого, редкого для этой поры света расступилась. Гости зажмурились, даже заслонились. Во как их проняло! А Иван, подойдя ближе, разглядел богато накрытый стол. Тут были распечатанные банки консервов, солёные огурцы, какая-то копчёная рыба, хлеб казённой выпечки, городские обливные пряники, а сбоку стояли две бутылки водки.

Чтобы свет лампы не бил по глазам, Иван укрепил её на подвеске — она свисала как раз над столом.

— Во! — откликнулся районщик, — другой коленкор! — И тут же кивнул на скамейку, — присаживайся, хозяин, гостем будешь!

Тон районщика не понравился Ивану. Он не привык гулять на дармовщину и, хотя понимал, что тот просто шутит, потянулся к Ольгиной плетенюшке.

— Потом, Степанович, — остановил его Семён. — Давай на ноги встанем: — и хлестким ударом о дно бутылки вышиб схваченную сургучом пробку.

Давно под этой крышей не собиралась такая компания. Давно эти стены не слышали столько говора. Давно эти окна не дребезжали от таких песен. Выпили за хозяина, потом за дружное застолье, дальше за премию, которую сулила успешная заготовка мяса, потом за фронтовиков. За двумя белоголовыми появилась ещё одна, после ещё. Затем Иван выставил под ушицу макалюху.

Только к полуночи застолье пошло на убыль. Сначала завалился на боковую районщик. Потом закемарил худой остроносый ветеринар. И только Ивана с Семёном никак не могла одолеть дрёма. Говорили о фронте, о передрягах, в которые попадали, о госпиталях. Потом заводили про нынешнее житьё-бытьё. Потом возвращались к военному лиху. После опять начинали за жизнь. Не велик, кажется, человеческий век, а начнёшь выкладывать — сам подивишься, сколь много в него умещается, и сколь розны бывают человеческие судьбы.

Вот Семён. Он ведь тоже до войны работал в колхозе. Тоже был в сорок первом мобилизован. Тоже ранен, а потом комиссован. Но дальнейшая его жизнь пошла совсем по другому пути.

— Приехал я, Ваня, до дому. Было это весной. Сорок третий шёл. Грачи уже, помню, гомонили, птица всякая. А деревня, веришь, будто вымерла. Детишки по избам сидят — обутки-то нет. Старики какие схоронены, какие на кладбище ладят. А бабы что вехти выжатые — так уходились. Поглядел я на это дело, пораскинул, да и — ходу. Деревне, смекаю, не подсоблю, а матку с батькой маленько выручу. Три сеструхи на руках — ещё девчонки, да братан маленький, да бабка старая. Пятеро ртов, окромя их. Где такую ораву вытянуть! Вот я и решил…

Семён помолчал, потом продул «беломорину», чиркнул спичкой и глубоко затянулся. Табачный дух защекотал Ивану ноздри, он тоже взял папиросу, но прикурил от висевшей над столом керосинки.

— В райцентре у меня баба была, — выпустив клуб дыма, продолжал Семён. — В чайной работала. Ещё до войны, бывало, караводились. Вот к ней-то я и подался. Что тебе сказать? Встретила она меня хорошо. Как говорят, напоила, накормила и спать уложила. Но завёл в утрах о деле, ни в какую. Женись, говорит, тогда помогу! Я сперва надыбки — ишь чего захотела! Но маленько поостыл, покумекал. А чего? Она хотя не молодяшка, зато хозяйственная. С другой стороны, куда от неё пойдёшь. На пенсию-то мою не нажируешь. Я и согласился. Устроила она меня сперва к себе, а потом на бойню. Вот с той поры там и мантулю.

Они снова выпили. Семён закурил. Иван пощипал житника.

А потом Семён завёл опять про своё. Говорил о доме, который поставил в райцентре, о теплице, в которой развёл огурцы, о том, что к Октябрьской справит мотоцикл. Много из того, что рассказывал Семён, Иван пропускал мимо ушей — мысли его, отуманенные вином, путались и уносились. Но, чтобы не обидеть гостя, он беспрестанно кивал.

С чего он вдруг хмыкнул? Не рассмеялся, не захохотал, а именно хмыкнул? Вспомнилась куча огурцов, и он, малец, катится с этой, сложенной на огороде, кучи под ноги смеющейся матери. Было — не было? И почему взбрело? — какая разница. Главное, что хмыкнул, то есть усмехнулся. Так это и воспринял говоривший о чём-то своём Семён.

— Не пойму тебя, Иван, — нахмурился он, лицо его и без того красное, стало пунцовым. — Мы с тобой ровесники. Лиха хватили по завязку. Да ещё кровь пролили. Заслужили, выходит. А посмотришь на тебя — да у нас, на бойне, ханыга последний лучше живёт…

Ох, как саданули эти слова Ивана — весь хмель, кажется, вышибли. Сердце пыхнуло, казацкая кровушка забубнила, загорячилась, едва сдержался.

— Чего заслужил, Сёма, — не мне судить, — тихо выдавил Иван. — А вот чего не заслужил, да получил, я тебе расскажу. — И принялся рассказывать одну давнюю историю.

Случилась та история в сорок седьмом году. Ивана в числе других колхозников наградили медалью. Деревенские подивились: председатель соседнего колхоза получил орден, а их Иван только медаль — ведь по сводкам они стояли выше. Но Ивану хоть бы что. «Моего труда тут негусто. Это все Арапка». И в подтверждение своих слов повесил награду на шею быка. С того-то всё и началось. Какой-то доброхот накатал в район писульку. По сигналу прибыли двое. Факт подтвердился. А повернули его так, что сын раскулаченного и сосланного на север казака дискредитирует правительственные награды…

Ни на фронте под Вязьмой, ни в госпитале, когда очнулся и увидел, что остался без ноги, Ивану не было так страшно, как в глухом подвале, куда его доставили. На всю жизнь запомнил он оскал бритоголового следователя, который колол шилом в его окровавленную культю и с азартом наблюдал за его муками.

Кончилось тем, что Ивана всё-таки отпустили. Не то под амнистию попал, не то фронтовую инвалидность зачли. Но с председателей, объявив об этом