Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов

две фигуры скрылись за огородами, и с опаской подошёл к телеге. Надо же! На дне, поверх сенной трухи, лежала пачка махорки — да какой! — красной, самой наизнатнейшей. Вот как!

От кого не ожидал, так не ожидал. Хилый, молчаливый, верно, трусоватый. За три дня лица запомнить не смог, хотя сидели за одним столом, а вот поди ж ты — человеком оказался. И не в том дело, что махоркой подсобил, хотя без курева, знамо дело, худо, а участие показал, надеждой, сам не зная того, оделил. Значит, не зря колченогий Иван штурмовал на твоих глазах непосильную крутизну! Спасибо, браток!

Вслед за Семёном по Арапову душу пожаловал бригадир. Тыкал-мыкал, наконец решился:

— А может, и в самом деле, Степаныч… Сколько ему годов-то, вспомни.

Заканючил про отёлы, про племенную работу, про то, что стаду надо молодого быка.

Тут Иван не выдержал. Нет, он не стал напоминать, что при Арапе редкая корова не телилась, а молодняк рос крепкий да здоровый. Он коротко и доходчиво, как бывает меж мужиков, сказал про вклад самого Коли Писунка в племенную работу, и этого оказалось вполне достаточно. Кто в деревне не знал, что Клавка бегает к сплавщикам и, что ни год, носит разнокалиберных дристунов — из шестерых один только старший походил на Колю.

Зря, конечно, Иван это выложил. Он и сам пожалел, да было поздно. Коля взвился, выматюгался, полетел петухом в деревню. Не прошло и часа, как доснеслась его пьяная брань, а следом Клавкины вопли.

К вечеру на ферму пожаловал районщик. Он беспрерывно курил, заводил себя на крик, но то ли ещё не научился, то ли стеснялся — под конец перешёл к осаде. Причина столь настойчивого натиска Ивану была известна. Напутствуя молодого работника, районное начальство было кратко: либо план, либо партбилет. Вот он и старался.

Не глядя в глаза, уполномоченный говорил про первую заповедь, про то, что государственный план — закон, и что выполнить предначертания — долг и честь каждого гражданина. Много было всяких слов. В конце концов Иван не выдержал:

— Шёл бы ты отсель, мил человек. К чему маяться? — и чтобы кончить разговор, зашёл в тамбур и затворил за собой ворота.

К вечеру на ферму прибежал Минька:

— Дядя Ваня, Ольге худо.

— Но? — встревожился Иван. Третьего дня он заходил к сестре, и та едва ли не впервой пожаловалась на здоровье. Но ведь баржа-то не ушла. Отсюда, с фермы, хорошо было видно, что она стоит под берегом.

— Кто послал? — подозрительно глядя на мальца, спросил Иван.

— Баушка, — не моргнув глазом, ответил тот. Лицо закраснелось, на носу пот выступил. Может, и врет. Но Ольга-то и впрямь жаловалась.

— Ладно, паря, — махнул рукой Иван, — лети, я сейчас буду. — И, повесив берданку на гвоздь, стал запирать ферму на замок.

Эх, Минька, Минька! Глупыш ты зелёный! Что ты натворил, стервец! Зачем польстился на горсточку леденцов. Неужели не почуял, что конфетки те липкие кровью пахнут?

Первый выстрел Иван услышал, когда, запыхавшись, ступил на Ольгино крыльцо. Сердце трепыхнулось, как пичуга. Ещё не веря, что не ослышался, Иван кинулся назад. Ковылял уже не в обход, а напрямик, не обходя луж, канав и ямин. Спотыкаясь, падал, выползал на четвереньках. Снова тянулся, разрывая деревяшкой пожухлую траву, заросли увядшей крапивы, какие-то кустарники и кочки. Культя лопнула, он почуял, как потекла кровь, и вдруг ясно и отчётливо осознал, что ему вернулась его нога — будто не терял он её в той первой и последней для него атаке, а вот вымахнул из окопа и, вспарывая штыком пространство, несётся к далёкому пока ещё Берлину.

Шлёпнул второй выстрел. Иван споткнулся. Ударил третий. Иван упал. Свинцовая тяжесть тянула к земле, точно это в его плоть впивались заряды. Но он всё-таки оторвался, поднялся на четвереньки, потом в полный рост и опять бросился вперёд.

Бык стоял на коленях. Иван увидел его сразу, едва вырвался из-за угла сепараторной — даже поверженный Арап был несравнимо выше той мелкоты, которая вилась вокруг него.

— Стой! — заорал Иван. Его голос потонул в обвале грома, который неведомо как возник на синем вечереющем небе. Но Арап услышал. Он встрепенулся, тягуче поднялся с колен, взбил копытом навозную жижу и так мотнул великой своей головой, что кольцо, за которое был привязан, разорвало ноздри. Кровь окрасила его зубы, брызнула на стенку сепараторной, где белела споротая жаканами щепа. Но очередная суетно пущенная пуля опять опружила быка на колени.

— Сволочи! — хрипя, выругался Иван. — Убить по-человечески не можете…

Он выхватил у пьяного Писунка ружьё и медленно обернулся к быку. Взгляды их встретились.

— Арапушка!

В ответ раздался булькающий нутряной хрип. Бык потянулся, словно моля хозяина о последней милости. И Иван не замедлил.

— Ну, — обведя глазами бригадира, районщика и браковщика, выдавил Иван. — Довольны? Или мало?

Он отбросил ружьё, засучил штанину и отстегнул грязный, заляпанный кровью и навозом протез. Окровавленный обрубок ноги уставился на районщика:

— На, ежели мало! Обгладывай!

Тот отпрянул.

— Что же ты воротишь, падла? — Иван скакнул следом. — Давай, не стесняйся. — Попытался сделать ещё один скок, но оскользнулся, потеряв равновесие и, хватаясь за небо, рухнул в навозную грязь.

— Мясо вам надо! — горло его перехватили спазмы. — Мяса вам надо! — плечи его затряслись. — Мяса вам надо!!!

На небе, обмётанном первыми звёздами, неведомо откуда взялась чёрная туча. Она провисла над деревней и ударила светлым, тёплым дождём. Поток воды щедро окропил окрестности. И две крови — человеческая и бычья, — смешавшись, ушли вместе с ней в землю. Весной на том месте вырос шиповник. Но Иван его уже не увидел.

Иван помер под Рождество. Сестра Ольга, говорила, что в последнее время он стал заговариваться.

— Всё на небо глядел, родимый, — месяц караулил. Увидит месяц-то — и плачет, и плачет… А пошто?

В ту ночь небо вызвездило. Народившийся месяц особенно близко склонился над Ивановым окном. И так, видать, натосковалось осиротевшее сердце, что поверило даже в невозможное. Ринулся Иван вперёд — навстречу черноте, увенчанной белыми рогами, — выбил переплёт окна, с размаху рухнул в сугроб да больше уже не поднялся.

* * *

Весна в том году выдалась скороспелая. Когда сельсовет вспомнил о запруде — половодье уже стало спадать. Попытались колхозники обратать вешние остатки, да где там. Четыре лошади даже и скрянуть не смогли железобетонный щит — так его приварило. Тут, само собой, вспомнили Ивана. Коля Писунок при этом взъелся, начал без меры хлестать лошадей, велел ещё пару пригнать. Но толку не было. Поднялась сумятица,