Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов

раздвинется. Помрёт кто — станет ещё больше. Руки кто на себя наложит — то же самое. И так дальше. Горе страны отмечалось на красной карте, что висела в сельсовете. А беды деревни отражались на бурой шкуре быка.

Свой след на этом пространстве оставила вскоре похоронка на мужа Ольги. Сестра в горячке изодрала в кровь лицо, потом утихла, но втихомолку едва себя не порушила, с трудом отводились, вынув из петли.

Под конец весны стряслась новая беда: один за одним угасли близнецы — двое младших ребятишек Ольги. И опять на шкуре быка появилась отметина.

Но не только смерти отражались в этом чёрном зеркале. Клавдюха Онохина — а обнаружилось это к весне, — понесла. Казалось, надо радоваться, что среди мора да гибели начинается рост новой жизни. Но радость эта была сирой. Беспамятной после гибели Лёвушки жила Клавдюха. Вот такую и взял её Коля Пискунов.

Эх, Клавдюха, Клавдюха! Думала ли ты когда, что обнимать тебя, мять твои девичьи груди будут ременные, вымазанные в навозе вожжи, а потом облапают липкие руки какого-то поганца!

После похорон Офимьи Павловны незаметно вышло, что Иван стал и за председателя, и за бригадира, и за кладовщика. Надо же было кому-то впрягаться в колхозный воз, а он, хоть и покалеченный, а всё же мужик — вот и взялся. Потом уж, по весне, представитель из района выборы провёл.

* * *

Та зима была тяжкой. Деревню завалило снегом. В магазее, где хранилось зерно, к Новому году остались одни семена. До февраля-марта тянули ещё на картошке да грибах, а дальше навалился голод. Ох, как потом костерил себя Иван за недогадливость. Что бы раньше спохватиться да потолковать со стариками — одних на промысел зверя да птицы можно было занарядить, других на реку послать. Глядишь, чего и ульнуло бы в силки да в рюжи. Разве помешало бы? А лапник? Что не давало с осени заготавливать хвою? И скотине бы польза была, и люди бы от цинги убереглись. Так нет же — дотянули, пока кровью да зубами харкать не начали.

Больше всего корил себя Иван за смерть племяшей. В тот день, когда это случилось, он отправил доярок, в том числе Ольгу, на дальние чищенины за сеном. Знал, что близнята слабые, но в доме оставалась бабка. Это успокаивало. А оно вон как всё обернулось. Сознанием Иван понимал, что едва ли Ольга, останься она дома, смогла бы отвести беду. За ней и самой нужен был догляд — после похоронки на мужа ходила как потерянная. Но сердце упрямилось: воздержался, побоялся, что упрекнут в потачке, чистеньким хотел остаться, вот почему за сеном погнал.

К месту и не к месту Ивану вспоминались куски жмыха, которые он отыскал на подволоке фермы. Как знать, не скорми он их быку, а отдай племяшам, может, выкарабкались бы сироты хилые, дотянули бы как-нибудь до весны. Много ли надо-то было: потереть чего раскровененными дёснами, усыпить маету в животишках — они же пичуги малые были, — а там и до новины недалеко.

После каждой очередной кончины Иван брался за топор, порываясь порушить звездолобого. Бык был нигде не учтённый, в ведомостях не проходил. Почему не устроить деревне хоть маленькую радость? Но пятно! Оно расползалось по лбу быка, перешло на подглазье, затопило шею, грудь, хребет. Оно кричало, вторя скорби Ивана и всей деревни. Кричало безмолвно, как гарь кострища кричит своим чёрным ртом на осенней, бурой от листьев поляне. Бабье горе, чёрные сиротские слёзы, казалось, переливались в быка, и чем больше их было, тем чернее и ядрёнее он становился — такая ярая и неведомая сила вздымала его.

Иван расширил быку стойло, сняв перегородки. Поднял на четыре венца ворота — в старые по весне тот едва уже проходил. Потом собрал широченные, в три полоза, дровни. А под конец стал мастерить по памяти ярмо. Ему было четырнадцать, когда разлучили с родным донским хутором. Многое из казацкой жизни забылось. Но упряжь для быка всё же смастерил. Вот тогда и пошла работа. Сено, дрова, жерди для огорожи, воду на ферму, навоз на поля — всё, что надо, возил той весной чёрно-бурый бык. Разве только дроги похоронные его минули, их таскали старые коняги.

Подоспела пахота. Конный плуг для быка показался Ивану маловатым, он решил, хотя и с опаской, попробовать тракторный.

— Что ты, что ты! — замахали руками бабы, уже оценившие быка как первейшего помощника. Ко всеобщему изумлению, бык не только скрянул плуг, но и, уткнув рога вперёд, попёр его. У баб аж слёзы навернулись. На радостях, что не придётся боле обряжаться в лошадей, они подняли Ивана на руки. А когда Иван заковылял к борозде, едва ли не силой вернули назад: с твоим ли костылём убиваться на эких глинах.

Во время пахоты, переходя с Запольков на Нижнее поле, Иван с быком впервые за войну открыли запруду. После очищали луговину от брёвен, которых натащило полой водой. А потом в стаде молодой вожак неплохо справился и со своими прямыми обязанностями.

Был он могуч, среди коровьего низкоростья выделялся, как валун посреди почи. И при этом всё ещё рос, креп, матерел.

Чем сердце ожгло

Лодка ткнулась в песчаный берег. На дне в лужице натеки заёрзали два окушка, снятые с продольника, и шлёпнула хвостом вытащенная на блесну щучка.

Иван сплюнул. Назавтра предстояли сороковины сватьи. Ольга заказывала к поминкам щуку — рыбник затеяла стряпать. А какой из этой зеленушки пирог? Срамота одна. Вот он и маялся, не зная, как поступить. Надо, ох как надо было протянуть дорожку ещё раз — вдруг да ульнёт какая. Но сил, чтобы выгрести на стремнину, пропороть эту туманную мокрядь, которая по вечерам стала скапливаться там, у него уже не было. Все силы высосала боль.

То, что по осени больше, чем всегда, ныла култышка, стало уже привычным. Но с недавних пор привязалась новая напасть. Начал тоскнуть тюкнутый топором ещё до войны большой палец ноги — да которой! — отрезанной. Был бы живой — потёр, побаюкал, глядишь, и утишил. А с этим как сладить? Как вот эту боль унять?

Иван достал портсигар, свернул цигарку, закурил. Быват, всё же уймётся, быват, отпустит. Хотя бы на полчаса. Всего и надо-то — до мыса слетать.

Ради чего Иван так уродовался, ради чего обарывал свою боль? Души, что ли, не чаял в покойной сватье? Так нет же. С