Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов

старик стариком, а ему едва за тридцать — так его жизнь да собственная глупость ухайдакали. А есть, наоборот, ровесники его уже отвековали, а он не только жив — ещё и по молодухам вовсю бегает.

Размышления уполномоченного нарушил какой-то глухой нарастающий перестук. Окно горенки, латанное зарадужелыми стёклами, задребезжало. В избе вдруг стало темно. Только по закрайкам пробивалась ниточка света.

— Что это? — прянул уполномоченный. Он был не из трусливых. Войны не видал, но в армии вполне сносно выдержал испытание танком, не забыв запустить вслед ему болванку гранаты. Но там всё было ясно — вот железная громадина, вот твой окопчик, вот ты с прилипшими к позвоночнику кишками. А тут одна темень.

Из оцепенения его вывел голос Ивана:

— Но, но!

Потом раздался какой-то шлепок, в избе медленно посветлело, и уполномоченный глазам своим не поверил. В проёме, возвышаясь над окном, стоял аспидно-чёрный бык. Был он столь неправдоподобно велик, так несоразмерно огромен, что казался ненастоящим. Подобное бывает, когда ненароком задремлешь в зале кинотеатра, а потом очнёшься и спросонья переведёшь глаза с головы впереди сидящего на экран. Но тут был не мираж, не порождение плёнки и луча света. Это была явь. Да ещё какая! Вон как она таращилась своим фиолетовым, величиной с заварочный чайник глазом!

— Ах, Арапка, Арапка! Ты что же это людей-то пугаешь? Мы тут, понимашь, День Победы справляем, а он, понимашь, баловство завёл. Нехорошо, паря, нехорошо!

Бык стоял боком. При словах Ивана он опустил голову, упёр рога в землю и раздвоенным копытом стал пропарывать дёрн.

— Эко, что творит, эко, что творит! — не столько, пожалуй, сердясь, сколько любуясь, качал головой Иван. — Прямо-таки плуг двухлемешный. Эдак ты мне всю усадьбу перепашешь!

Бык задумался. Копыто его повисло над развороченным пластом.

— Во-во, — одобрил Иван, — чего гузать-то? Вон Минька, он ить малей тебя, а когда баушка велит — слушается. Правда, Минька?

Минька опасливо выглядывал из-за печки. Рот его был набит картошкой, и в ответ он мог лишь кивнуть. Но бык этого не видел, потому снова вонзил копыто.

— Ладно-ладно, — примиряюще замахал Иван. — Ишь сердитко какой… Давай дак присоединяйся лучше… Я тут тебе крошонок навёл.

С этими словами Иван поднял со скамейки медный таз, прикрытый до того зажелтелой газетой, и выставил его на подоконник.

Бык покосился, окольцованные ноздри его затрепетали, круглый глаз упёрся в пойло.

— Ha-ко крошонок-то… Скусная, паря, штука, — масляно протянул Иван и уже прежним тоном добавил: — Мякай давай…

Бык потянулся.

— Не-ка, паря, — остановил его Иван, — отемнели опять. Давай дак я подержу, — и, подхватив таз, высунулся наружу.

Возле части, где служил уполномоченный, было озеро. Однажды в земных недрах отворилась какая-то заслонка, и на глазах у опешивших солдатиков прорва воды с клокотаньем и рёвом рухнула под землю. Могучее хлюпанье, которое раздавалось за окном, походило на тот водоворот. Только длилось недолго.

Не прошло и минуты, как Иван снова сел на лавку.

— Смякал уже, — кивнул он на пустой таз, а потом опять повернулся к окну. — Целый год, паря, коплю сухарики, а тебе всё на один хамок.

Бык не то благодарно, не то требовательно мыкнул — поди разбери, что означал этот нутряной, подземный вздох. Но Иван, видать, понял:

— Дак ладно давай, я тебя не калю. Обрадел, что ты у меня такой.

Бык воздел голову. Его чёрная стать заслоняла всё заоконное пространство. Даже солнце, казалось, сжалось, попав в развилку его коротких рогов. Вот он был какой!

Уполномоченный глядел во все глаза. Дивился. Любовался. Но ещё больше не верил. Да оно и понятно. Даже Иван, хотя прошло столько лет, до конца не осмыслил эту загадку, а тут сторонний. Как поверить в то, что перечит человеческому разуму!

Иван поднялся, неловко выбрался из-за стола и двинулся в глубину избы. Раздался какой-то стукоток. Гость резко обернулся — что там ещё? — да осёкся.

Давеча, когда они с Минькой вошли, Иван сидел за столом, как раз собираясь приступить к трапезе. Другой бы, скорей всего, поднялся, вышел навстречу, подал руку, взял чемоданишко, показал, куда вешать плащ… А Иван — нет. Рукомойник за печкой, потирало рядом, посуда с инструментом на шестке, садись, ешь. Делать нечего, сел — голод не тётка, сутки, считай, не ел. Однако приём такой изрядно обескуражил. Хотя бы поднялся, руку подал, не переломился бы… Вот он как тогда подумал. А теперь обернулся и устыдился: у хозяина не было ноги, помогал он себе клюкой, это она постукивала.

Иван проковылял к красному углу, потянулся за тусклую божницу, что-то достал и вернулся назад. На стол легла банка из-под монпансье.

— Сейф мой.

Крышка банки была затейливо раскрашена золотистыми узорами и царскими орёликами. Иван открыл её, немного покопался и из-под спуда облигаций, каких-то квитанций и счетов извлёк две медали. Одну из них уполномоченный узнал — «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Такая была у его матери. А другую не разглядел.

— Арапка! — Иван снова поманил быка. Тот скрянулся, горницу опять затопил сумрак. — Буде!

Бык замер. Иван подхватил клюку, навалился на подоконник и стал что-то там делать. Уполномоченный приподнялся. Иван ловил крючком палки шейную перевязь.

— Дак пошто воротишь-то? — пенял он. — Сердишься, что ли?

Бык пробурчал.

— Вон оно что, — голос Ивана опал. — Забыл, паря. Чесно слово, забыл. Походи покуль с бечёвкой, вечером переменю…

Иван, повозившись ещё маленько, выбрался из проёма и сел на место.

— Цепочку, вишь, посулил. Отковал вчерась, да на кузне оставил, — пояснил он. Однако до уполномоченного его слова пока что не доходили. Медаль! Она висела на шее быка рядом с чугунком колокольца! Вот куда он уставился.

— А, — наконец догадался Иван, — это… Его, его… Ты не сумлевайся, мил человек. Ежели бы не Арап, я бы ентой медали не заработал. А вот эта, — он показал «За отвагу», — эта моя, — и пришпилил её на свою стиранную-перестиранную гимнастёрку.

Они помолчали, всяк думал о своем. Бык тоже.

— Ну, дак ладно, паря, — кивнул Иван в окно, — ты пока ступай — скоро на работу пойдём. А мы тут ишо помянем. Добро?

Раздалось короткое глухое урчание. Бык медленно повернулся и, торжественно неся свою великую стать, двинулся в сторону. В оконной раме постепенно заняли своё место речная излука, потом опушка далёкого синего леса, потом череда соседних изб, ближний заулок. И только солнце, ненароком сдвинутое бычьим лбом, оказалось немного правее.

При виде прежней, такой устойчивой картины лицо уполномоченного мало-помалу разгладилось. Блазнится, бывает, человеку, снится несусветное, и так его косоротит — спасу нет. А схлынет напасть