Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов

в районной газете, его сняли. Когда Иван вернулся домой, в конторе уже сидел Коля Пискунов. Деревенские так были напуганы арестом односельчанина, что на выборах даже слова поперёк не смели сказать. Предложил инструктор «кандидатуру товарища Пискунова» — они и проголосовали. Правда, в председателях Писунок ходил недолго, колхозы вскоре объединили, и его понизили до бригадира, но деревенская власть с тех пор так и осталась за ним.

— А кто бумажонку-то ту состряпал? — после паузы спросил Семён. — Ну, ту, по которой тебя упекли? Не знаешь?

— Как не знать? — утирая тыльной стороной ладони мокрые глаза, ответил Иван. — Писунок. Он и накатал…

* * *

Выбраковка, взвешивание и приёмка скота шли два дня. На третий после обеда всех членов сельсовета срочно созвали в контору. С чего бы это? — недоумевал Иван. Все дела обсуждались либо в утрах, либо вечером, а тут затеяли среди работы. Горит, что ли?

К началу сбора Иван, как ни торопился, всё же опоздал.

Районщик, стоя за бригадирским столом, шпарил уже про международное положение. А пока Иван выглядывал место, пока пристраивался да вытягивал свою деревяшку, он перешёл к текущим делам.

Оказалось, что до плана недостаёт полторы тонны живого веса. Это верных четыре коровы. За снижение поголовья ни колхоз, ни заготовителей не похвалят. За срыв государственных закупок — тем более. Выход один — на весы надо ставить бугая.

Смысл последних слов Иван осознал не сразу. Ему и в голову не могло прийти, что арифметика заготовок может сложиться против Арапа. А когда наконец понял, аж онемел.

— Да ты что! — через силу выдавил он. — Ему же памятник надо ставить, пенсию персональную давать! А ты! — тут Иван захлебнулся. Больше говорить он не мог. И вместо этого что было силы хряпнул конторской дверью.

Дальше события пошли так. Иван двинул на ферму, откуда его сорвали, но на полпути повернулся и махнул домой. Приезжих в избе, по счастью, не было: Семён с ветеринаром с утра укрепляли на барже стойла, а районщик — век бы его не видеть — наверное, всё ещё заседал.

Первым делом Иван выставил на крыльцо чемоданчик: погостили, мил человек, и будя. А потом, не мешкая, стал собираться. Не мог же он ждать, когда этот стервец с чемоданчиком сделает то, что задумал. Сунул в карман фуфайки краюху, пару луковиц, сыпанул в тряпицу соли, перекинул через плечо берданку, заложил сени батогом и — ходу. В наступление ему ходить не доводилось, но оборону за три месяца войны держал не раз.

— Ишь, чего захотели — Арапку угробить! Я вам покажу!

Бык при появлении Ивана затрубил. То ли он что-то почуял, то ли Ивану это показалось, но рёв его так саданул по сердцу, что у Ивана второй раз за последние три дня отуманились глаза. Он взобрался на пирамиду чурбаков, которую с давних пор сколотил в стойле, и ткнулся в бархатные губы.

— Ну, что ты, паря! Что ты! Разве я тебя отдам? Да я и близко никого не подпущу!

Слёзы душили его. Они текли по бороде, скатывались на раздутые ноздри быка и тревожным металлическим блеском вспыхивали на окольцовке.

Никогда прежде Иван не задумывался, что для него значит Арап. Разве знаешь, что для тебя значит земля, что значит вода или небо? А грянула опасность — и вдруг обожгло: да ведь потеря Арапа была бы равносильна потере ноги. Да что ноги! Самой жизни!

Оборону Иван занял у входа — там возле ворот стояла вкопанная им самим скамеечка. Усевшись на эту скамеечку, он положил на колени берданку, а потом достал портсигар. Ну и ну! Табака оказалось на пару завёрток. Всё захватил, а о куреве не подумал. Такого с ним ещё не бывало. Придётся по крохам палить.

Только Иван стал свёртывать цигарку, послышались голоса. Он насторожился, на всякий случай сунул бумагу с табаком в карман и взялся за берданку. Из-за сепараторной, что стояла ближе к деревне, показались двое. Иван поднялся. Но, разглядев ветеринара и браковщика, успокоился. Семён — свой мужик, в обиду не даст, а если попросить, может, и отговорит заготовителя, вон как тот его уважительно величает.

Когда Семён и ветеринар поравнялись со звозом, Иван заговорил. Говорил он торопливо, ясно дело, не складно, да уж как есть — главное, чтобы поняли. А что услышал?

— Ты что, Степаныч, белены объелся? — оборвал его Семён. — На кой ляд тебе это нужно? Да ещё с пушкой пришёл! Знаешь, чем это пахнет?

Иван оторопел: неужели это Семён? Ведь они так душевно третьего дня сидели. Может, балует? Выкомаривается? Мало ли… Но Семён был серьёзен. Сторожко, как загонщик, он двигался навстречу, а в руке его глухо позвякивала кодольная цепь. Творилось что-то непонятное. Это был всё тот же человек. Тот же самый, который приманил Ивана своей основательностью, здоровым, казалось, добродушным румянцем, который ласково нарёк его братом. Но чем ближе он теперь подходил, тем всё явственнее смахивал на того лютого, который когда-то явился Ивану в обличье районного следователя. Повадками ли? Хищным оскалом? Изготовленной ли к прыжку стойкой? А может, всем этим сразу? Но откуда? Разве может это явиться вдруг? Нет! Значит, было. Значит, сидело в нём. Неужели он, Иван, проглядел? Припомнилось застолье. Кто из приезжих предложил выпить за будущую премию? Семён! Именно Семён больше всех говорил о тех деньгах. А коли так, значит, и приговорил Арапа, сам ещё не ведая того, Семён.

Стыд и обида охватили Ивана — ведь он тоже осушал стакан, значит, тоже подтвердил слова того приговора. Но ещё обиднее казалось то, как он распял себя на костыле и, тужась и стеная, полз на глазах у этих людишек в гору.

Семён был уже в трёх шагах. Иван вскинул берданку:

— А ну прочь! — и для убедительности повёл воронёным стволом.

Семён замер. Зажатая в пудовом кулаке цепь мелко позуживала. Мгновенье-другое они смотрели друг другу в глаза. Потом Семён выматерился, резко повернулся и размашисто зашагал прочь.

Иван обессилено вздохнул — кажется, пронесло. Руки, сжимавшие берданку, разом ослабли. Кровь опружилась в ноги, застучала, заколотилась, аж протез задрожал.

Надо было присесть, унять это липкое состояние немощи, и он потянулся уже к скамейке. Но тут кинулась в глаза спина удалявшегося вслед за Семёном ветеринара. Проходя мимо телеги, которая стояла у подошвы звоза, ветеринар что-то в неё сунул, а для убедительности, что это именно так, ткнул, не оборачиваясь, туда пальцем. Чего это удумал коновал? — подозрительно прищурился Иван. Подождал, когда