Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов

На сей раз это случилось. Пойма ладони заполнилась живительной тяжестью, мерцавшей в полумгле. Он поднёс ладонь к пасти пса, приподнял его голову, разжал стиснутые челюсти и стал медленно сливать содержимое на язык. Сперва живительная влага стекала по желобку языка, тяжело, словно неохотно и недоверчиво. Но тут случился спазм, пёс сделал слабый глоток, язык стал вяло шевелиться, принимая спасительный ручеёк, и в уголках псиных глаз, как показалось человеку, замерцал тихий огонёк.

Руки затекли. Не прерывая начатого, он медленно переменил своё положение, растянувшись на полу, а руку и морду пса положил на свои тощий живот. Разрез был в меру — ладонь не успевала переполняться, так что ни одна капля не пропала даром.

На него сошло неведомое дотоле умиротворение. Он тихо закрыл глаза. Что-то горячее поползло по щеке, как в далёком детстве — божия коровка.

Очнулся человек от какого-то звука, точнее, череды звуков. Гудок, выхлоп пара, далёкий перестук колёс — вот, что ему послышалось. Он решил, что это мерещится. Сознание снова стало заволакивать облачной пеленой. Но ещё прежде, чем оно опять угасло, он почувствовал, как окна домика, в котором он обитал с приблудным псом, коснулся свет. Свет пронзил одно окно и вышел через другое. Но часть его застряла в домике, осветив его изнутри, так что свет чувствовался и через сомкнутые, окованные свинцовой тяжестью веки. Более того, свет тот коснулся лица. Стало удивительно тепло — так тепло, как от отцовской ладони, когда отец в раннем детстве склонялся к нему, тогда совсем несмышлёнышу, и тихо шептал невнятные, но жаркие слова, которые называл молитвой.

Танцующая Галатея

Новелла

Что-то зазыбится в ближнем пространстве, затрепещет, даже будто зарябит на твоём лице, точно потаённый солнечный зайчик; сердце твоё, откликнувшись на безмолвный зов, учащённо и тревожно забьётся, и ты, ослеплённый и смущённый этой лукавой игрой, вдруг потеряешь ориентиры, равновесие и, кажется, даже саму житейскую устойчивость и опору.

Такое произошло со мной на двадцать пятом году жизни. Отчасти причиной моего тогдашнего состояния было окончание университета. Цель оказалась достигнута. Я совершил промежуточный финиш и очутился на неком перепутье. Но случилось что-то ещё, чему я, человек сугубо земного происхождения, воспитанный в привычке к порядку и здравому смыслу, никак не находил объяснения.

Рассудок твердил, что надо совершенствоваться в профессии, подниматься по служебной лестнице, достигать положения, авторитета и, само собой — сопутствующих им благ. А душа, шесть лет находившаяся у рассудка не то в услужении, не то в крепостной зависимости, стала вдруг противиться, перечить, возражать, всё куда-то рвалась и норовила. Потворствуя её, безусловно, заслуженным прихотям, я выбирал всевозможные формы уступок. Гулял, колобродил, валяя дурака, кутил. Увы, маета почему-то не проходила, а по осени и вовсе обострилась. Надо было решаться на что-то радикальное. Я надумал жениться или пойти в армию. Осень прошла в хлопотах и обустройстве. Однако ни того, ни другого не произошло. Тяга к избраннице у меня была, но, чтобы сделать решительный шаг, не хватало духа, а что больше мешало — трезвый рассудок или взбаламученная душа, — я и сам не мог объяснить. В армию же меня не взяли только потому, что нашей уже сформированной команде дали отсрочку.

Короче, всё вернулось на круги своя. Рассудок мой удовлетворённо поуркивал, готовясь постепенно возвратить утраченные позиции. Всё к этому как будто и шло. Больше того. Казалось, что рассудок снова взял верх, что и соответствовало его телесному положению. Но тут душа опять взбунтовалась и, не желая более уступать, так однажды взбрыкнула, что мой бедный рассудок едва не помутился. Что оставалось делать? Чтобы не потерять голову от этих душевных мук, я махнул в Заполярье и очутился на буровой, которая стояла на берегу Баренцева моря. Сердечная смута, точно нудная позёмка, к весне как будто бы улеглась. Рассудок заключил с душой перемирие. Тешась достигнутым паритетом, я собрался пробыть на буровой до их полного взаимопонимания. Однако в апреле, точно снежный заряд на голову, на меня свалилась повестка. И… Опять всё смешалось в моём существе, аки в доме Облонских. Я куда-то заспешил, заторопился, словно боялся всюду опоздать. И хотя рассудок всё-таки, кажется, не терял — душа в том апреле явно не поспевала за перемещениями тела.

Последняя вахта у бурового станка прошла в ударном темпе. От свечки керна, извлечённого с глубины сто метров, я тайком отломил аспидно-бурый цилиндрик базальта, намереваясь подарить его своей избраннице. Чёрные и красные слои породы переплетались друг с другом, однако не смешивались и полутонов не образовывали. Возможно, это был знак, некий символ, но я не внял его предупреждению. В ту пору я был ещё юн и не прислушивался к голосам природы… Что там метка из преисподней, когда ты и на небо-то смотришь чаще лишь затем, чтобы определить завтрашнюю погоду!

Четыре дня спустя в провинциальном латвийском городке состоялась тихая свадьба: регистрация была без свидетелей, застолье — почти без гостей. Однако сути этот упрощённый вариант не менял. Брачный союз, как оценил мой друг, был заключён вопреки рассудку («Только идиот женится накануне армии», — написал он в письме), а главное, как впоследствии я осознал сам, — и душе.

Ещё через два дня я был в Питере. Мне хотелось попрощаться с другом, которого тоже забирали в армию. Правда, мне предстояло служить год, а ему целых два.

Ну а двумя днями позже я должен был вернуться в родные приполярные места, явиться на сборный пункт и оттуда отправиться в воинскую часть, которая, как потом оказалось, дислоцировалась в Поволжье.

Друга в Питере я не застал — его, увы, уже «забрили». Гулять в одиночку по слякотному городу мне не хотелось. Времени же до завтрашнего самолёта была прорва, и я решил махнуть в Петергоф. Год назад, в эту же пору, я писал дипломную работу. Она была посвящена одной боевой народнической газете, которая выходила в Казани сто лет назад. В университет на свой факультет я наезжал от случая к случаю, а всё время пребывал в Старом Петергофе.

Комнату в общежитии мне как дипломнику предоставили на двоих с аспирантом. Соседа за два месяца жительства я, по сути, не видел. Он уходил рано, приходил поздно, а чаще вообще не ночевал. С одной стороны, это было хорошо — никто