Киштама - Наталья Владимировна Елецкая

несколько часов, чтобы поспать. Я опускаю коленкоровую штору и стелю постель. Как хорошо, что мы одни в купе! Наверное, браслет Замиры дорого стоит, раз кассирша дала нам за него четыре билета.

Когда Замира снимает платье, я ахаю. На ее теле синяки. На груди, животе, спине… Неудивительно, что у нее случился выкидыш. Ее муж – очень жестокий человек.

– Уже почти прошло, – спокойно говорит Замира, проследив за моим взглядом. – Видела бы ты меня неделю назад.

– А этот шрам над бровью? Он не выглядит свежим.

– Ему уже четыре года. Когда я сказала, что не хочу выходить за Идриса, отец схватил со стола тарелку и запустил в меня. Я увернулась, тарелка ударилась о стену и разбилась. Осколок вонзился мне в лоб. Мама отвела меня в амбулаторию, там мне наложили швы. Когда я вернулась домой, отец сказал, что, если я не выйду за Идриса, он перережет мне этим осколком горло.

20

Мы приехали!

Первым делом я купила на вокзале карту города, разложила ее на подоконнике зала ожидания и стала искать улицу Дзержинского. Оказалось, что до дома Арсена буквально рукой подать, всего-то и нужно выйти на площадь, пройти по проспекту, свернуть налево, и вот она, нужная улица.

Но сперва мы решили поесть. От волнения у меня кружилась голова, я хотела напиться горячего сладкого чаю. Замира, испытывавшая постоянное чувство голода, убедила меня подкрепиться более основательно.

В буфете продавались котлеты и вареные сосиски, но продавщица сказала, что не знает, из какого мяса они приготовлены, может, и из свинины, поэтому мы взяли вареные яйца и пирожки с картошкой и расположились за высоким столиком, за которым едят стоя.

– Ну что, идем? – спросила Замира, доев пирожок.

Я ощутила внезапную слабость в ногах. Мне стало по-настоящему страшно, как бывает, когда долго ждешь какого-то события и оно вот-вот наступит. Одно дело – мечтать о встрече с Арсеном, находясь за сотни километров, и совсем другое – позвонить в его дверь.

Выйдя на улицу, мы погрузились в жаркое марево – еще более жаркое, чем в Буйнакске. Я еще на вокзале обратила внимание, что наша одежда сильно отличается от одежды местных девушек. Они одеты в цветастые платья с коротким рукавом, на голых ногах – сандалии, головы не покрыты, губы накрашены. Мы с Замирой, в наших бесформенных платьях и платках, выглядим словно с другой планеты. И хотя я и помыслить не могу о том, чтобы следовать местной моде, все-таки жалею, что не догадалась взять с собой легкое хлопковое платье. Снять платки – все равно что раздеться догола, но можно было бы заменить их более легкими, вроде шарфиков, как у двух молодых, стильно одетых мусульманок, встретившихся нам по дороге и проводивших нас удивленными взглядами.

Замира то и дело останавливается, чтобы рассмотреть то, что встречается на нашем пути, как она делала в Махачкале. Ей в диковинку и многоэтажные дома, и витрины магазинов, и машины, и афиши. Все эти запахи, звуки, оттенки вместо однообразного пейзажа, к которому она привыкла в селе. Неудивительно, что мы плетемся со скоростью улитки, тогда как я едва сдерживаюсь, чтобы не сорваться на бег.

Помню свои ощущения, когда впервые оказалась в Буйнакске. Со мной происходило то же самое, что сейчас с Замирой, – с той разницей, что я ездила с родителями и чувствовала себя в безопасности, а Замира оказалась одна в чужом городе, без родственников, денег и документов.

Улица делает поворот, и я вижу на ближайшем доме табличку: ул. Дзержинского, 1.

Смотрю на фасад трехэтажного кирпичного дома и гадаю, куда выходят окна квартиры Арсена: на дорогу или во двор? Вдруг именно в эту минуту он подойдет к окну и выглянет на улицу?

Мы обходим дом и оказываемся во дворе, обсаженном тополями и акациями. Квартира номер шесть находится в первом подъезде. Я подхожу к двери, берусь за ручку… и отступаю назад. Ноги внезапно словно приросли к земле. Я ощущаю даже не страх, а безотчетный ужас. Словно за дверью меня ждет неизведанная бездна.

– Что ты, Киштама?

– Не могу.

– Что не можешь?

– Не могу туда войти.

– Но ты должна! Ты ради этого приехала. – Замира растерянно смотрит на меня и предлагает: – Хочешь, я пойду с тобой?

– Нет. Подожди тут.

Замира садится на скамейку и опускает взгляд. Наверняка она думает о том же, о чем и я. Куда мы пойдем, если Арсен меня прогонит? Что станем делать?..

Я вхожу в подъезд, поднимаюсь на второй этаж и останавливаюсь перед обитой коричневым дерматином дверью. Словно со стороны наблюдаю за рукой, которая тянется к звонку и жмет на него. В квартире раздается трель.

Дверь распахивает парень лет тридцати – высокий, крепкий, с черной бородкой, в спортивных брюках и клетчатой рубашке с закатанными рукавами.

– Добрый день, – запинаясь, говорю я. – Арсен Омаров дома?

– А зачем он тебе? – с даргинским акцентом уточняет мужчина.

– Я его невеста, – покраснев, тихо отвечаю я.

– Невеста? Да ты откуда приехала?

– Из Цуриба.

– Проходи. – Мужчина отступает в сторону, пропуская меня в прихожую.

Напротив входной двери – кухня, оттуда пахнет раскаленным жиром и жареным луком. Узкий коридор упирается в закрытую дверь. Дальше – еще две двери. Арсен наверняка в одной из этих комнат. Я ищу глазами телефон, не нахожу и облегченно перевожу дух: значит, его не успели предупредить.

– Ты без вещей?

– Сумка осталась внизу. Ее стережет подруга.

– Тебя как зовут?

– Киштама.

– Подожди тут, я Арсену скажу.

– Я сама к нему зайду. Можно?

Мужчина колеблется. Я смотрю на него, преодолев смущение и страх. Наконец он кивает и указывает рукой на дверь:

– Вот его комната.

Когда я вхожу, Арсен сидит на кровати, прислонившись спиной к стене, и читает книгу. Я за секунду охватываю взглядом и его самого, и комнату – маленькую, скудно обставленную, но чисто убранную. За распахнутым окном растет тополь. На подоконнике – стопка книг. На столе – пузырьки с таблетками и графин с водой.

Волосы Арсена непривычно коротко острижены, и я вижу бугристый шрам, убегающий от правого уха к затылку. Над бровью еще один шрам, ярко-розовый, словно свежий ожог.

При моем появлении Арсен изумленно выпрямляется, отбрасывает книгу и встает. На нем рубашка с длинным рукавом, левый рукав заполнен только до половины, дальше – пустота, заправленная в пояс спортивных брюк. Я вижу, как он бледнеет. Его губы дрожат, в глазах попеременно отражаются удивление, растерянность, гнев…

Он не рад, понимаю я, не рад меня видеть.