Я, Люцифер - Глен Дункан

— Ну, дорогуша, есть хочется? — спросил я.

И тут-то я проявил слабость. Да, неумение контро­лировать себя в его присутствии — это слабость. Каж­дый раз, как я его вижу, в моей голове происходит короткое замыкание и наружу рвется поток колких насмешек и унылого сарказма. До того раздражает. Уверен, если бы я только позволил этому потоку дей­ствительно вырваться наружу, если бы я только...

— А, — сказал он, — это ты.

— Ты ведь знаешь, что за этими диетами-ломками кроется ловушка?

— Ты зря теряешь время, Сатана.

— Ничуть, если мне доставляет удовольствие на­ходиться здесь. Кстати, меня зовут Люцифер.

— Прочь.

— Подожди, ты ведь должен знать урок. Был бы я здесь, если бы твоему Отцу этого не хотелось?

Он вздохнул, понимая, что пришел сюда, чтобы пройти это испытание. В тот момент Он был мой.

— Ну, тогда продолжай, — сказал он.

И я продолжил. Предложенные вам версии нику­да не годятся. Матфей90 описал лишь то, как я пытал­ся заставить его превратить камни в хлеба (толкая его тем самым на все эти льстивые речи о «хлебе едином»), броситься вниз со скалы и ускорить спасе­ние его ангелами (провоцируя тем самым всю эту чепуху о том, как нельзя «искушать Господа Бога своего») и, падши, поклониться мне (вытягивая из него весь этот дешевый вздор, начинающийся со слов: «Отойди от меня»). Напортачив с порядком и заменив гору зданием (в пустыне!), Матфею вторит Лука.

А теперь ответьте, неужели вы могли подумать, что это все, на что я был способен? Я просто хочу напомнить тем, кто случайно забыл: я — Дьявол. И да­же если бы я им не был, я был бы полным болваном, полагая, что Его можно взять такой чепухой. Вы ведь просто не сможете есть хлеб после голодания в тече­ние сорока дней и ночей. И что из того, что ангелы прилетели его спасать? Это дало ему возможность продемонстрировать передо мной свою значимость, возможность удовлетворить свое «эго» или самолю­бие, но самолюбие не было его слабым местом. Если вы собираетесь искушать кого-либо, вы пытаетесь отыскать его слабые места. Все царства мира? С таким же успехом можно предложить ему полную коллекцию Покемонов. Евангелисты говорят лишь о том, что было бы искушением для них. Сыночка такое бы в жиз­ни не заинтересовало. Мне совершенно все равно, что Евангелие искажает действительность, но мне далеко небезразлично то, каким мелким я там выгляжу.

Не считая ханжества и непостижимой иносказа­тельности, у Иисуса было одно действительно слабое место. Сомнения. Исключительно редкие и неизмен­но преодолеваемые верой, но она ведь была дана ему изначально. (Я практически одолел его в Гефсиманском саду, как раз перед тем, как началось все веселье, и в последний момент на кресте, когда он, выслушав: «Говорил тебе, не верь Ему», — вдруг запаниковал и бросился на нас со своим лама сабачтхани.) Да, у него уже вошло в привычку то и дело задавать один и тот же вопрос: неужели все это необходимо? Предатель­ство, размолвки, насмешки, порка, терновый венец, распятие, часы агонии и еще насмешки, глумление и так далее. Вполне естественно его интересовал во­прос: неужели все это стоит того, чтобы испытать это на себе?

Я перенес его в то место, где дюны обнажали ска­лы, отливающие в лучах солнца розовым светом.

— Ты все это делаешь, чтобы спасти мир? — спро­сил я его. (Он ничего не ответил, уставившись вниз.) — Ну, хорошо, — продолжал я. — Я покажу тебе, как будет выглядеть мир после того, как ты выпол­нишь свою миссию. Лишь основные события. Оста­нови меня, если захочешь более пристально рассмот­реть, что происходит.

Малоприятный, но правдивый (честно) обзор следующих двух тысячелетий со всеми именами, да­тами, местами, звуковыми эффектами и статистикой (экраном, как по волшебству, послужило простертое внизу каменистое плато). Кое-что было совершенно фантастическим (вам, правда, теперь это известно): холокост, тирании, резни, техника, биотехнологии, войны, идеологии, атеизм, голод, деньги, болезни, Элтон Джон... Разумеется, вид всего этого ему не понравился. Не думал он также, что все это подстро­ил я. Он так не думал, поскольку знал, что я этого не подстраивал. Он стоял рядом со мной и был какой-то неспокойный. Возможно, тому виной голод, жара, галлюцинации или головные боли. Возможно, резуль­тат моего влияния на его подсознание: вспышки рентгеновских лучей, демонстрирующие (несколько непристойно с моей стороны) его, трахающего при­стегнутую ремнями Мэри Мэгз (Грязную Мэгз, так я ее называл, к его недовольству). Возможно, следствие его одиночества, длившегося более месяца, — ведь ему пришлось разговаривать только со скорпионами и жуками. Кто знает? Но я знаю одно: он чувствовал беспокойство, тревогу, душевное смятение. Он по­вернулся ко мне и нерешительно поднял руку, словно хотел схватить меня за несуществующий лацкан. Как обычно, в самый важный момент вмешался Старикан: из скрывшего солнце темного облака вдруг прямо в мой экран ударила молния, это тут же ввергло меня в панику и привело в себя этого невротика.

— Ничего, я переживу, — сказал он. — А теперь иди ты куда подальше.

Как я и говорил: нечестная борьба.

♦

Гостиница наполнена отголосками эха и призрачны­ми отзвуками резонанса мучительных встреч и спада в бизнесе. Сделки, измены, подавленные страсти и неожиданные смерти — каждая комната сохраняет остатки образов людей, которые хоть сколько-нибудь находились в ней. Гостиница—это огромный клапан, через который то в болтовне, то в спешке течет кровь богачей Лондона или даже всей планеты. Внутреннее настроение гостиницы складывается из красоты и скуки. Я чувствую себя здесь как дома. Я бы сказал... совершенно как дома.

В башке у меня просто каша: голова смертного и сознание ангела, голова ангела и сознание смертного. От всего этого она просто идет кругом. Что же при­кажете делать, если я в нематериальном облике при­сутствовал при Божественной эякуляции, в результате которой образовалась материя? Что мне прикаже­те делать, когда я вижу нечто действительно превос­ходное? Как может сознание примирить две крайно­сти? Я наблюдал, как пустоту обильно, но несколько боязливо, буквально забрасывали новорожденными галактиками, перешагивал черные дыры и прогули­вался между бороздами времени и спиралями мате­рии — как же после этого я могу привыкнуть к пилоч­кам для ногтей Харриет? Должен ли я думать о секун­дах и прочих мелочах, если вы считаете бесконеч­ность пустяком, а гигантские облака газа побрякуш­ками для небесной шлюхи?

Без сомнения, да. И не пытайтесь запутать меня. Если я лишь кажусь сбитым с толку, то это счастливое замешательство того, кто только