Нам нужны новые имена - НоВайолет Булавайо

Стина сказал, что страна — это как бутылка кока-колы: если она разобьется об пол, то станет грустно. Когда бутылка разбивается, обратно ее не соберешь. Однажды, когда мы сидели в кустах после того, как наелись гуав, нас увидел Мукома Чарли и сказал: Вы самые невезучие дети, каких повидала эта разбитая бутылка. Когда это была страна, вы все сидели в школе и учили серьезные вещи, чтобы вырасти и стать кем-то, а теперь сидите тут, в кустах, и какаете гуавовыми косточками.

Еще Стина сказал, что оставить свою страну — это как умереть, и когда ты возвращаешься, то похож на призрака, который скитается по земле с отсутствующим взглядом. Я не хочу быть такой же, но я ведь даже не знаю, будет ли еще существовать Парадайз, когда я вернусь. Будет ли там Мать Костей, когда я вернусь? Будут ли Бастард, Гадноуз, Сбо, Стина и Чипо и все мои друзья, когда я вернусь? Будут ли на месте гуавовые деревья, когда я вернусь? Будет ли в Парадайзе все по-прежнему, когда я вернусь?

Единственнейший раз, когда здесь бывает почти интересно, — это когда к тете Фосталине приезжают дядя Темба, дядя Чарли, тетя Уэлкам, тетя Ченаи и остальные. Я их называю дядями и тетями, но они не кровная родня мне, как тетя Фосталина; дома я никого из них не знала, а дядя Чарли вообще белый. Думаю, они теперь моя родня потому, что тоже приехали из моей страны, — словно наша страна стала нам настоящей семьей, когда мы попали в чужую Америку.

Всякий раз, как они приезжают, дядя Коджо уходит из дома почти на все время, потому что все будут говорить на нашем реальном языке, смеяться и вспоминать, как было дома, как они росли еще до того, как все стало плохо, а потом ужасно. Они вечно забывают о том, что дядя Коджо их не понимает, а он сидит с потерянным видом, будто оказался нелегалом в чужой стране — но в своем же доме.

Дяди и тети приносят козьи внутренности и готовят эзангафакати, садзу и мбиду, а иногда приносят амакимби, которые я просто обожаю, умфушву[39] и другую домашнюю еду, и все набрасываются на нее, точно сто лет не ели. Отрывают пальцами стуалу, спешно скатывают, макают в маринад и быстро переглядываются, прежде чем засунуть в рот. Затем тщательно жуют, склонив головы набок, словно еда говорит им что-то и они вслушиваются во вкус; лица их расцветают. Когда готовят домашнюю еду, даже тетя Фосталина забывает о своей фруктовой диете.

После еды начинается музыка. Они играют Маджайвану, играют Соломона Скузу, играют Ндакса Малакса, Мириам Макебу, Лаки Дюбу, Бренду Фасси, Пола Матавира, Хью Масекелу, Томаса Мапфумо, Оливера Мтукудзи — старые песни, которые я помню с самого детства, когда их пели мама с отцом и другими взрослыми. Некоторые песни я не знаю — дядя Чарли говорит, что тогда я еще не родилась. Когда же они танцуют, я всегда стою у двери и смотрю, потому что это что-то с чем-то.

Танцуют они чудно. Руки-ноги трясутся, тела извиваются. Они наклоняются, словно сеют зерно, опускаются на пол, поднимаются, как плети, и стегают воздух. Сбиваются вместе, как домашний скот, а затем разлетаются, как сломанные кости. Подбираются, смотрят вверх, прикрывают лица от солнца и манят дождь руками. Дождь не идет, и они с досадой качают головами и вновь опускаются — ниже, ниже и ниже, подобно тонущим кораблям. После поднимаются, хватаются за животы и сердца, как женщины в момент страданий, воздевают молитвенно руки, скрючиваются, будто хоронят себя. Встают рывком и стоят на цыпочках, вытягивая руки — точно самолеты, летящие в дальние страны.

Свадьба

Неприятности начинаются, когда мы пропускаем поворот по дороге на свадьбу Думи в Саут-Бенде, в Индиане, и сбиваемся с пути. Правда, мы не сразу понимаем, что сбились; тетя Фосталина дремлет на переднем сиденье, потому что работала всю ночь, а Ти-Кей, который сидит рядом со мной, как обычно, занят своим айподом, и уши его закрыты громкими наушниками. Я сижу за дядей Коджо, он ведет машину, кивая под эту странную ганскую музыку, от которой иногда забывается, словно что-то зовет его в какие-то дали.

Мы давно оставили позади дома и магазины и теперь едем среди бесконечных кукурузных полей, и мне кажется, что сейчас я увижу согнувшихся людей с мотыгами; мальчишек, ведущих за собой волов с плугами, услышу их посвисты и щелчки кнутов, разносящиеся в воздухе, удары мотыг по земле, голоса женщин, подбадривающих друг друга песней. Всегда бывают такие моменты, когда чудится, что знакомые вещи из дома вот-вот возникнут ниоткуда, будто призраки.

Каким бы зеленым ни выглядел маис в Америке, он ненастоящий. Его здесь называют кукурузой, и это совсем не то — початки маленькие, сладкие и слишком мягкие. Я больше их даже не пробую, потому что это реальный облом, и жевать такое — типа оскорблять свои зубы. Я смотрю, как бесконечно тянутся эти поля, и это начинает меня раздражать, потому что я не могу представить, что находится за ними. Возможно, там густые леса со львами, тиграми и мартышками, качающимися на ветвях, и всем прочим, — никогда не угадаешь, чего ждать.

Хм, может, нам включить навигатор, дядя Коджо, говорю я, наклоняясь вперед, к самому его уху. Знаю, он не любит, когда ему говорят, что делать, но все же. Я не удивляюсь тому, что он продолжает кивать под свою музыку, будто не слышал меня. Перед этим, когда мы съехали с хайвея, дядя Коджо стал чихвостить навигатор на своем языке, так как тот повторял: Маршрут перестроен, поверните направо, поверните направо, маршрут перестроен, — хотя мы находились на прямом участке и поворачивать направо было некуда. В итоге дядя Коджо просто сорвал навигатор с подставки, протянул мне через плечо, сделал радио погромче и принялся слушать свою музыку.

Устав смотреть на бесконечные поля и затылок дяди Коджо, я выуживаю из сумочки косметичку «Хэллоу Китти», вынимаю зеркальце и блеск для губ. Сегодня мое лицо мне даже, типа, нравится, хотя выглядит странно: тетя Фосталина сделала мне макияж для свадьбы, поскольку, по ее словам, я теперь подросток. Если бы я увидела себя со стороны с таким лицом, я бы, может, не сказала,