Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

которая легко забывается по его окончании. Только этой амнезией и можно объяснить то, что ученым хватает глупости затевать новые исследования. Мне пришлось собраться с духом, чтобы переступить порог зарезервированной мной комнаты. Я выбрал ее за длинный стол, на котором удобно было раскладывать бумаги. На полу уже стояли штабелями сто тридцать пять опломбированных коробок, пронумерованных и снабженных кодами. Так знакомо! Двенадцать составляли архив Вивиен — несправедливая пропорция, поскольку ее жизнь была как минимум не менее интересна, чем его. Семь из ее коробок относились к годам, прожитым с Фрэнсисом. Ее научные труды — черновики статей и книг, а также заметки к диссертации о Джоне Клэре, — отсутствовали. Вероятно, она истребила их в порыве самоуничижения, когда отказалась от места в университете, чтобы стать секретаршей мужа. А может быть, никогда не думала о себе как о человеке, заслуживающем интереса потомков.

Я помедлил, прежде чем снова окунуться в переплетение чужих судеб, которым так опрометчиво позволил срастись со своей собственной. Сколько времени уже потрачено! «Корона», даже ее давно почивший автор, даже вся его эпоха не имели права пожирать столько моих лучших лет. Мне было почти сорок пять — возраст, когда зрелость и накопленный опыт объединяются с последними остатками юношеской энергии и живости ума. Мне следовало заняться чем-то своим. Чем-то полезным для других. Возможно, болтуны из научно-технического корпуса правы: гуманитарии впустую переводят бумагу и чернила, свой интеллект и всю свою жизнь. Иногда я сравнивал себя и соседей по коридору со средневековыми монахами. Но те хотя бы сохраняли драгоценные древние знания, которым суждено было однажды восстать против жесткой тирании христианской мысли. А мы представляем собой скудеющее племя, чьих кумиров, от Чосера до Фиск, не читает никто, кроме нас самих. Тысячелетние усилия обращаются в пыль. История уходит в историю. Правильно говорят наши студенты: прошлое — это то, с чем надо расстаться.

Меня сковало ощущение бессмысленности, и я не мог двинуться с места. Я паразит, вторгающийся в думы и поступки людей, которые жили в другом мире больше ста лет назад. Живи я тогда или они сейчас, им не было бы до меня никакого дела. При личном знакомстве они вряд ли мне понравились бы. Меня покоробила бы их убежденность в том, что им выпало жить на историческом пике с эксклюзивным панорамным видом, тогда как в действительности они, как выразился любимец Бланди Филип Ларкин, «горбились под сенью смертных альп»[35]. Я притворяюсь, что это не так, но на самом деле я никогда не мог осознать по-настоящему, насколько мы разные. Их так же сформировало и держало в плену их время, их материальные обстоятельства, их ожидания, как меня — мои. Мы точно мухи в разных бутылках. В 1965 году, когда Фрэнсису Бланди было пятнадцать, он имел возможность поговорить с кем-то, родившимся в 1885-м. Современники Бланди часто заявляли, что они не в силах понять викторианцев. Раз так, у меня нет никаких шансов понять Фрэнсиса и Вивиен. Я не могу описать их. Или судить. Или считать, что они имеют хоть какое-то отношение к нам, сегодняшним.

Я заставил себя войти в комнату и тяжело опустился на ближайший стул. Коробки стояли штабелями по три штуки вдоль трех стен. Не было смысла тщательно просматривать содержимое одной, поскольку у меня никогда не нашлось бы времени на все. Мои собственные записи уже заполняли свои коробки, которыми был забит шкаф в нашей квартире. В нашей? Я не хотел думать об этом, и о Роуз тоже. По крайней мере, пока. У нас не все шло хорошо. Но мне нужно было что-то сделать, так что я повернулся к монитору и набрал на разболтанных пожелтевших клавишах пароль доступа к файлам Бланди. Компьютер зеркально отражал мой паралич. Он был маломощным и вряд ли сильно отличался от того, на котором Вивиен в начале двадцать первого века напечатала имейл, появившийся сейчас на моем экране. Должно быть, я щелкнул на регистрационный номер коробки не глядя.

3 мая 2003, 15.09

Милый,

Прошло восемнадцать дней. Я в отчаянии. Просто схожу с ума. Только что провела одну из худших ночей в жизни. В три утра Перси закричал или завизжал в своей комнате. Я очнулась от глубокого сна в панике и бросилась туда. Он обосрался в кровати. Когда я все убрала, уже светало. Как же я ненавидела человеческое тело — его, мое, чье угодно! Мерзость. Он все время пытался мне помогать и делал только хуже, размазывал говно повсюду. Когда я вымыла его под душем и сменила постель, он заявил, что пора вставать, что уже поздно и у него «много дел». Я сорвалась. Заорала на него, чтобы ложился, но он не послушал. Мне страшно хотелось спать, потому что он не дал мне выспаться и прошлой ночью, и предыдущей. Но я не могла уйти и позволить ему самому спуститься вниз.

Так что мы встали. Он сказал, что хочет рыбные палочки. Я ответила, что такой еды мы не держим, да и на завтрак она не годится. Но он уперся. Я снова на него накричала, и он принялся плакать и завывать. Снаружи остановилась полицейская машина. Открыла — на пороге двое, мужчина и женщина. Сосед позвонил. Мы поговорили, все нормально. Когда полицейские ушли, я пожалела, что они не забрали с собой Перси. Из-за этого мне стало стыдно, и мы поехали за рыбными палочками. А когда приготовили их, он отказался есть и вообще забыл, что он их хотел.

Он каждый день просит, чтобы я не отправляла его в интернат, или в гостиницу, как он говорит. Видать, что-то подслушал. И плачет. Наверное, я не смогу его туда отправить, но и так больше не могу. В интернате — в том, что выглядел почти сносным, — отдали место кому-то другому, и я вздохнула с облегчением: это решило дело. Все остальные муниципальные дома в округе слишком убоги и вдобавок тоже переполнены. Я все равно не смогла бы с ним так поступить. Не смогла бы жить, зная, что он тоскует по мне где-то неподалеку. Мне нужно тебя увидеть. Рейчел опять заболела, так что у меня нет шансов сбежать. Напиши сегодня или позвони, как хочешь. Но не приезжай — не сегодня.

Люблю тебя,

Вивиен

28 мая 2003, 15.31

Милый,

Вот что я поняла: он уже мертв. Его тело еще более или менее действует, но человека, за которого я вышла, там больше нет. Когда он на ногах, в своей обычной одежде, и как бы задумывается о чем-то, мне чудится, что это одна из тех жутковатых ремиссий, временных просветлений, о которых мы когда-то говорили. Но стоит ему что-нибудь сказать, как иллюзия рассеивается. Я знаю, что если бы он и вправду ненадолго пришел в себя, я бы испугалась.

Слушай, не хочу повторяться, но мне тебя жаль. Ты связался с женщиной, которая живет в кошмаре, и вынужден тоже его терпеть, хотя мог бы быть свободным, как птица. Наши встречи меня поражают. Один вечер и кусочек утра кажутся целым веком на какой-то прекрасной далекой планете. Но в последний раз мы виделись одиннадцать дней назад, двадцать минут на дорожке, и не знаем, когда будет следующий. Наверное, это меня почти убьет, но если ты должен уйти, лучше уйди сейчас, пока мы не увязли еще глубже — после чего я уже точно умру, если ты примешь разумное решение.

Люблю тебя,

Вивиен

28 мая 2003, 19.34

Душа моя,

На бегу в маленькой костюмерной, перед выходом