Житель Каркозы - Амброз Гвиннет Бирс

Он воззвал Провидение поспособствовать ему, но, когда перепрыгивал через русло ручья, нога подвернулась, и он повредил лодыжку. Увы, теперь он не мог продолжать свой путь, поскольку был слишком толст, чтобы прыгать на одной ноге. После нескольких шагов, уже более не в состоянии терпеть невыносимую боль, он присел на землю, проклиная собственную неспособность двигаться и войну, которая стала тому причиной.

Неподалеку вновь вспыхнула ожесточенная перестрелка, и кругом засвистели пули. Затем раздались два стройных залпа и послышались крики солдат, идущих в атаку, следом басовито заговорило орудие. Губернатор понял, что солдат Армстеда пытаются окружить, а те ожесточенно сопротивляются. Вскоре с поля боя вновь потянулись раненые – некоторые шли попарно, а кто и по три, поддерживая друг друга. Губернатор закричал, прося их о помощи, но они были глухи к его словам и скрылись в подлеске. Тем временем стрельба явно приблизилась, и раненых сменили здоровые. Они двигались твердым шагом, поминутно останавливаясь, перезаряжали ружья и стреляли в сторону противника. Двое или трое из них упали и, как он мог видеть, остались лежать неподвижно. Впрочем, у одного хватило сил, чтобы предпринять попытку ползти. Его товарищ остановился и мрачно посмотрел на несчастного бедолагу, затем выстрелил и вложил новый патрон в патронник.

Во всем этом не было ничего от привычного военного великолепия – никакого намека на славу. Даже в том бедственном положении, в котором оказался губернатор, он не мог не сопоставить то, чему был свидетелем, – с теми великолепными смотрами и парадами, что устраивались в его честь, – с блеском мундиров и эполет, музыкой, развевающимися знаменами и торжественным маршем. То, что он видел, было уродливо и вызывало лишь отвращение: все, что было возвышенного в его душе, восставало и содрогалось от дурного вкуса.

– Тьфу! – бормотал он, дрожа. – Какое скотство! В чем оно – обаяние войны? Где возвышенные чувства, преданность, героизм?..

Где-то рядом, там, откуда приближался враг, послышался нарочито спокойный распев капитана Армстеда, отдающего команды:

«Внимание! Го-отовься! Це-елься! Огонь!»

Нестройный залп немногих винтовок был, однако, отчетливо слышен на фоне общего шума. Затем вновь зазвучал тот же фальцет:

«Прекратить стрельбу! На-азад! Бе-егом! Марш!»

Через минуту, доселе невидимые, остатки отряда северян прошествовали мимо губернатора. Они двигались редкой цепью и были довольно далеко от него. Замыкал движение их капитан. Губернатор окликнул его по имени, но тот не услышал. Из леса на опушку в великом множестве высыпали солдаты в сером. Они двигались прямо на беспомощного штатского, и тот, собрав остаток сил, попытался подняться. В этот момент капитан обернулся и увидел его. Быстро, но с той же торжественной напевностью, зазвучала команда: «Солда-аты… стой!» Солдаты остановились и (как диктует устав) повернулись лицом к врагу. «В ли-инию! Опа-асно-ость спра-ава!» – и они построились, и примкнули штыки к ружьям, и взяли их на изготовку. «Ускоренным маршем. На защиту губернатора своего штата. В атаку. Ма-а-арш!»

Только один солдат не подчинился этой команде. И то только потому, что его свалила пуля. Остальные с боевым кличем бросились в атаку. Капитан был ближе всех к губернатору и успел первым. Но почти одновременно с ним подбежал и один из вражеских солдат. Это был человек огромного роста, без фуражки и с бритой, совершенно голой головой. Он наступал на капитана, словно дубиной, вращая над головой винтовкой. Но тому удалось рукой отбить ружье. И хотя рука, скорее всего, у него была сломана, он сумел поразить гиганта саблей в грудь. Тот упал, но тотчас же, как тигр, на капитана налетел другой южанин и повалил на землю, вцепившись обеими руками в горло. При этом офицер с противником упали на губернатора, который вновь попытался подняться. Но подоспевший сержант-северянин ударил врага штыком, а затем сумел несколькими ударами руки разомкнуть кисти на шее капитана. Когда офицер сумел подняться, он был уже недосягаем для противника: солдаты заслонили его и схватились с противником в рукопашную. Хотя их было совсем немного, они сражались отчаянно и отважно – куда решительнее, нежели их более многочисленный противник. Впрочем, врага можно было понять – с обеих сторон почти у всех винтовки были разряжены, а времени, чтобы перезарядить их, ни у кого не было. Но у северян штыки были примкнуты, а у южан – нет, и они в лучшем случае могли орудовать своими винтовками как дубиной или драться руками. Звуки схватки напоминали звуки боя быков: будто гулко сшибались рога, глухо и сильно сталкивались лбы, слышались надсадные вскрики и храп, возгласы, лишенные слов, и особенно отчетливо было слышно, когда в живую плоть вонзался штык и разрывал тело. Капитану наконец удалось освободиться, и он бросился в гущу сражения: левая рука у него беспомощно повисла, но в правой он сжимал полностью заряженный револьвер, и теперь тот сеял смерть, безжалостно выкашивая солдат в сером. Но ряды его подчиненных таяли, и даже примкнутые штыки не могли спасти их. Вскоре их осталось человек пять или шесть, и они встали спина к спине, готовые к последнему бою. Несколько минут, и их бренное существование завершилось бы.

Внезапно справа раздались частые выстрелы, и все увидели, как из леса выкатилась линия солдат федеральной армии, а вслед за ними в лесу угадывались и еще солдаты, их было много, и они спешили навстречу южанам!

И тогда те, кто недавно бежал в атаку, не обращая внимания на солдат капитана, развернулись и с удесятеренной энергией инстинктивно бросились на горстку северян, все еще отбивавших натиск южан. В своем натиске они не применяли оружия, да и разве можно было воспользоваться им в такой давке! Они растоптали их, вдавили в землю их искалеченные тела, они ступали по шеям, по лицам, они шли по чужим и по своим, а затем, с измазанными кровью ногами, присоединись к общему бегству. И все кончилось.

IV

Великому человеку и честь по чину

Губернатор наконец пришел в сознание, открыл глаза и, в недоумении глядя на склонившегося над ним человека, попытался восстановить в памяти, что с ним произошло. Наклонившийся к нему был в форме майора. Это был хирург. Люди в гражданском платье, столпившиеся вокруг, представляли администрацию штата. Тревогу на их лицах понять нетрудно. Она была продиктована естественной обеспокоенностью относительно тех должностей, кои они занимали при губернаторе. Особняком держался генерал Мастерсон. Он оживленно разговаривал с другим офицером, жестикулируя рукой с зажатой в ней сигарой. Он говорил:

– Клянусь Богом! Это было великолепно! Более великой и красочной схватки я не видел!

О красоте и величии произошедшего красноречиво свидетельствовал аккуратный ряд