Житель Каркозы - Амброз Гвиннет Бирс

он перевернулся в воздухе и понесся вниз. И снова крик раздался из толпы. Все инстинктивно рванулись вперед. Человек падал вниз, но падал беспорядочно: он превратился в некий вращающийся объект, – мелькали голова, ноги и… снова ноги. Потом раздался удар – я не могу передать этот звук – от него содрогнулась земля, и люди, для которых смерть была старой знакомой, – и те содрогнулись. Многие немедленно повернулись и зашагали прочь от этого места; другие, почувствовав внезапную слабость, замерли на месте и стояли, не двигаясь, опершись на стволы или присев на землю. Смерть одержала полную победу. Она сразила Тарстона каким-то новым, дьявольским оружием. Мы знали, что смерть приходит в разных обличьях, что она ужасна и беспощадна, но мы и не догадывались, что ее зловещие арсеналы так неисчерпаемы, что она так вероломна и изобретательна.

Тарстон лежал на спине. Одна нога была сломана выше колена, обломок кости зарылся в пыльную землю, живот разорван, внутренности обнажены. Шея сломана.

…И я увидел его руки. Они были скрещены на груди.

На аванпостах

I

Кое-что о желании умереть

Двое мужчин сидели за столом и разговаривали. Одним из собеседников был крупный политический деятель – губернатор штата.

Шел 1861 год. Губернатор уже прославился умом и настойчивостью, с которыми он руководил силами и ресурсами своего штата на службе Союзу.

– Что? Вы? – удивленно спросил губернатор. – Вам действительно так хочется отправиться в действующую армию? Конечно, канонада и бой барабанов могли поменять ваши убеждения. Понятно, что в создавшихся обстоятельствах мне не следует быть слишком разборчивым, но, – в его словах была слышна ирония, – вы не забыли, что в таком случае следует принести присягу верности?

– Я не изменяю своим убеждениям и не меняю пристрастий, – произнес его собеседник спокойно. – Хотя мои симпатии принадлежат Югу, как вы только что изволили мне напомнить, я никогда не сомневался, что Север вправе поступать так, как он поступает. Я – южанин по месту рождения и по своим ощущениям, но в делах серьезных я привык действовать так, как подсказывает мне разум, а не шепчут чувства.

Губернатор, казалось, отрешился от происходящего и задумчиво стучал карандашом по столу; он ничего не ответил. Через некоторое время он нарушил молчание и произнес:

– Сколько людей – столько и характеров. Допустим, люди, подобные описанному вами типу, существуют. Теоретически. Сомневаюсь, что вы – один из них. Я вас знаю уже давно, и, прошу извинить, вы – другой.

– Из этого следует, что мне отказано?

– Вы почти убедили меня, что ваши симпатии к южанам не могут быть препятствием в военной службе. Тем не менее: да, это отказ. Я не сомневаюсь в вашей честности, я знаю, что при вашей энергии, уме и, конечно, при специальной подготовке вы будете превосходным офицером. Вы сказали, разум говорит вам о справедливости дела Союза, но я предпочитаю тех, кто принял его сердцем. На смерть люди идут с сердцем, а не с разумом.

– Тогда вот что, – произнес младший из собеседников, с усмешкой, в которой было больше горечи, чем теплоты. – Честно сказать, я не хотел говорить об этом, но… Кто-то из полководцев прошлого дал простой совет, как стать хорошим солдатом: «Всегда прилагай максимум усилий, чтобы тебя убили». С этой целью я и собираюсь на войну. Я не патриот – это правда, но я хочу, чтобы меня убили.

Губернатор пристально посмотрел на него. И чем дольше он на него смотрел, тем холоднее и отстраненнее становился его взгляд.

– Есть куда более простой и действенный способ, – наконец произнес он.

– В моей семье, сэр, поступать так не принято, – таков был ответ. – Никто из Армстедов не делал этого.

Повисла долгая, тягостная пауза. И тот и другой избегали глядеть друг на друга. Наконец губернатор оторвал взгляд от карандаша, который продолжал выбивать дробь, и произнес:

– Кто она?

– Моя жена.

Губернатор отбросил карандаш на стол, поднялся и два или три раза пересек комнату. Затем он повернулся к Армстеду, который также встал на ноги, посмотрел на него еще более холодно, чем прежде, и сказал:

– Но этот мужчина – не будет ли лучше, если страна потеряет его, а не вас? Или, может быть, Армстеды считают, что погибнуть должен обязательно кто-нибудь из них?

Армстеды наверняка испытали глубокое потрясение: лицо молодого человека вспыхнуло, затем побледнело, но он сумел взять себя в руки.

– Мне неизвестно, кто этот мужчина, – глухо произнес он.

– Простите меня, – сказал губернатор, и раскаяния в его словах было даже меньше, чем обычно принято. После краткого раздумья он добавил: – Завтра отошлю ваши документы в штаб Десятой пехотной дивизии. Он находится сейчас в Нэшвилле, штат Теннесси. Вам будет присвоено звание капитана. Доброй ночи.

– Спокойной ночи, сэр. Благодарю вас.

Оставшись в одиночестве, губернатор какое-то время стоял безмолвно, склонившись над столом. Затем тяжело вздохнул и передернул плечами – как будто сбрасывая с плеч непосильную ношу.

– Мерзкое дело, – произнес он вслух.

Присев к письменному столу, стоявшему подле зажженного камина, он протянул руку и взял одну из книг из стопки на столе и без интереса открыл. Его глаза уперлись в предложение: «Когда Господь заставлял неверную жену врать мужу, оправдывая собственные грехи, Он сумел одарить мужчину глупостью ей верить».

Он перевернул книгу и взглянул на заглавие, поморщился и швырнул ее в огонь.

II

Как сказать то, что хочется услышать

Неприятель, разбитый в двухдневной битве на подступах к Питтсбургу, угрюмо отступил к Коринфу, откуда прежде и появился. Чтобы продемонстрировать некомпетентность Гранта, чья армия была спасена от полного разгрома и массовой сдачи в плен лишь энергией и профессиональной выучкой солдат Буэлла, он был освобожден от командования. Тем не менее главенство передали не отличившемуся Буэллу, а Хэллеку, – скорее теоретику, нежели боевому командиру-практику, человеку вялому, безынициативному и нерешительному. Войска, которыми он командовал, по его приказу всегда находились в состоянии полной боевой готовности. Они разворачивались в боевую цепь, чтобы противостоять наступающему противнику, который не наступал. Рыли в полный профиль окопы, нацеливаясь против вражеских колонн, которые никогда не появлялись. Совершали обходные маневры по тридцать миль кряду через леса и болота, заходя во фланг противнику, который исчезал будто по мановению волшебства – подобно тому, как с первым криком петуха на рассвете исчезает привидение. Это была очень шумная кампания, состоявшая из бесконечных рекогносцировок и контрмаршей, обманных маневров и противоречивых приказов. На недели торжественный фарс приковал внимание, соблазняя выдающихся политиков из числа штатских покрасоваться в