Житель Каркозы - Амброз Гвиннет Бирс

именно ее удерживает, стали его раздражать. Затем он попробовал вытащить из-под груды обломков ноги, но, в то время как он напрягал для этого могучие мускулы, ему пришло в голову, что, раздвигая мусор, может задеть ружье, и оно выстрелит. Сиринг припомнил случай, когда в бою, в минуту исступления, он схватил ружье за ствол и начал прикладом выколачивать мозги из головы какого-то джентльмена, и только потом сообразил, что ружье, которым он размахивал, было заряжено, а курок взведен. Будь это обстоятельство известно его противнику, он, несомненно, сопротивлялся бы дольше. Сиринг всегда улыбался, вспоминая свой промах; но ведь в ту пору он был еще неопытным новичком! Сейчас ему было не до улыбки. Он снова повел глазами в сторону дула ружья, и с минуту ему казалось, что оно передвинулось: оно находилось теперь несколько ближе.

Сиринг опять отвернулся. Его внимание привлекли верхушки далеких деревьев, росшие позади плантации; он раньше не замечал, как они легки и ажурны и как густа синева неба – даже в тех местах, где она была немного бледнее от зелени листьев; прямо над головой оно выглядело почти черным. «Здесь будет невероятно жарко, – подумал он, – когда наступит день. Интересно знать, куда обращено мое лицо?»

По тени он решил, что лицо обращено к северу, – это хорошо! По крайней мере, солнце не будет слепить глаза; кроме того, на севере живут его жена и дети.

– Ах! – громко воскликнул он. – Им-то от этого разве легче?

Он закрыл глаза. «Если я не могу выбраться отсюда, мне остается только спать. Южане ушли, а наши молодцы, наверное, будут здесь шнырять для фуражировки и найдут меня».

Но ему не спалось. Мало-помалу он стал чувствовать боль в голове – тупую боль, едва заметную вначале, но она все усиливалась и усиливалась. Когда он открывал глаза, боль исчезала; закрывал – возвращалась…

– Черт возьми! – воскликнул он и опять уставился на небо.

Сиринг слышал пение птиц: странные металлические ноты жаворонка, напоминающие лязг сталкивающихся клинков. Он погрузился в приятные воспоминания о своем детстве: он снова играл с братьями и сестрами, бегал по полям, спугивал криком жаворонков из гнезд, блуждал по сумрачному лесу, робкими шагами добирался по едва заметной тропинке до скалы Привидения и там, с бьющимся сердцем, останавливался перед пещерой Мертвеца, горя желанием проникнуть в ее страшную тайну.

Теперь он заметил, что вход в таинственную пещеру окружен металлическим кольцом. Потом все исчезло, и он снова, как раньше, смотрел на дуло своего ружья. Но если раньше оно казалось ближе, сейчас как будто отодвинулось на неизмеримо далекое расстояние. И это было еще страшнее. Он закричал и, пораженный необычным звуком своего голоса, – в нем звучал страх! – солгал перед собой, словно оправдываясь: «Если я не буду кричать, то пролежу здесь до самой смерти».

Сиринг больше не делал усилий, чтобы уклониться от угрожавшего ему дула. Отводя на минуту глаза в сторону, он делал это только затем, чтобы искать помощи; затем опять переводил взгляд, повинуясь какой-то притягивающей силе, на ружье. Он опускал веки от утомления, и тотчас же острая боль во лбу – пророчество угрожающей пули – заставляла его поднимать их.

Нервное напряжение, которое он испытывал, было невыносимо; природа приходила ему на помощь, лишая на время сознания. Очнувшись после очередного приступа забытья, Сиринг почувствовал острую, жгучую боль в правой руке: когда он шевелил пальцами или проводил ими по ладони, то ощущал, что они мокрые и липкие. Он не видел своей руки, но было ясно, что по ней течет кровь. В моменты беспамятства он колотил рукой по зазубренным краям обломков и изранил ее. Он решил, что надо встретить судьбу мужественно. Рядовой Сиринг был простым солдатом, чуждым религии и мало склонным к философии. Он не может погибнуть как герой, с громкими и мудрыми словами на устах, даже если бы и было кому их слушать, но он может умереть как мужчина, и он сделает это. Эх, если бы он только мог знать, когда раздастся выстрел!

Несколько крыс, – по-видимому, давние здешние обитательницы, – пришли, обнюхивая воздух, и зашныряли кругом. Одна из них взобралась на кучу обломков, под которой лежало ружье; за ней последовала другая, третья. Сиринг глядел на них сначала безучастно, потом заинтересовался; но, когда его смятенный ум пронзила мысль, что они могут задеть курок, он криком прогнал их.

– Прочь отсюда! Нечего вам тут делать! – крикнул он.

Крысы убежали; они вернутся потом, взберутся на лицо, отъедят нос, перегрызут горло, – он знал это, но надеялся, что до тех пор успеет умереть.

Теперь ничто не отвлекало его взгляда от маленького металлического кольца с черной дырой посредине. Острая боль во лбу не прекращалась ни на минуту. Он чувствовал, как она проникала все глубже и глубже в мозг, пока не наткнулась на бревно, на котором лежала голова. Моментами она становилась невыносимой; тогда Сиринг начинал неистово колотить израненной рукой по щепкам, чтобы заглушить эту ужасную боль. Казалось, что она пульсирует медленными, регулярными толчками, и каждый следующий был сильнее и острее предыдущего. Временами ему мнилось, что фатальная пуля, наконец, попала ему в голову; он вскрикивал. Уже не было мыслей о доме, о жене и детях, о родине, о славе. Все впечатления стерлись. Весь мир исчез без следа. Здесь, в этом хаосе деревянных обломков, сосредоточилась вся вселенная. Здесь было бессмертие. Здесь страдание длилось бесконечно. Пульс отбивал вечность.

Джером Сиринг, этот храбрец, грозный противник, сильный и решительный боец, был теперь бледен, словно привидение. Нижняя челюсть отвисла, глаза вылезли из орбит; он дрожал, как струна, все тело покрылось холодным потом, он пронзительно стонал. Он не сошел с ума. Его обуял ужас.

Шаря около себя истерзанной, окровавленной рукой, Сиринг наконец ухватился за палку, кусок расщепленной доски, и, толкнув ее, почувствовал, что та поддается. Она лежала параллельно его телу…

Согнув, насколько позволяло место, локоть, он смог мало-помалу отодвинуть ее на несколько дюймов. Наконец она была совершенно освобождена из мусора, покрывавшего ноги. Он мог поднять ее во всю длину. Великая надежда озарила его душу: может быть, он сможет продвинуть ее выше – или, правильнее говоря, назад – настолько, чтобы приподнять конец ствола и отвести в сторону ружье; или, если оно засело там очень крепко, то держать палку так, чтобы пуля при выстреле отклонилась в сторону. Он стал толкать палку назад, дюйм за дюймом, сдерживая дыхание из боязни, что оно отнимает у него силы. При этом взгляд был прикован к ружью, которое теперь, быть может, поспешит