Житель Каркозы - Амброз Гвиннет Бирс

воспользоваться ускользающей возможностью. Во всяком случае, чего-то он достиг: занятый попыткой спасти себя, Сиринг не так остро чувствовал боль в голове и перестал стонать. Но смертельный страх не исчез – зубы стучали, как кастаньеты. Палка перестала двигаться под давлением его руки. Он навалился что было силы и изменил, насколько мог, ее положение, но вдруг ощутил какое-то препятствие позади. Конец палки был еще слишком далеко, чтобы достать дуло ружья. Правда, в длину она почти доходила до курка, который не был погребен в куче мусора, и потому Сиринг кое-как видел его правым глазом. Он пробовал переломить палку рукой, но для этого не хватало опоры. Когда он убедился в тщетности стараний, страх вернулся с удесятеренной силой. Черное отверстие дула, казалось, угрожало ему еще более тяжелой и неминуемой смертью, словно в наказание за его попытку к сопротивлению. Место, где должна была войти пуля, стало болеть еще сильнее. Его опять стало трясти.

И вдруг Сиринг успокоился. Дрожь прекратилась. Он стиснул зубы и опустил веки. Пленник еще не истощил всех средств к спасению: в уме его сложился новый план освобождения. Подняв передний конец палки, он начал осторожно проталкивать ее сквозь мусор, вдоль ружья, пока она не коснулась курка. Затем, закрыв глаза, он нажал на него изо всех сил.

Выстрела не последовало, – ружье разрядилось в тот момент, когда выпало из его рук. Но Джером Сиринг был мертв.

* * *

Лейтенант Адриан Сиринг, командовавший одним из пикетов, мимо которых прошел его брат Джером, когда отправлялся на разведку, сидел за бруствером, внимательно прислушиваясь. Ухо его улавливало самые слабые звуки: крик птицы, лай белки, шорох ветра в ветках сосен – ничто не ускользало от его напряженного внимания. Вдруг напротив линии, которую занимал его отряд, он услышал слабый, беспорядочный гул, похожий на смягченный расстоянием грохот рушащегося строения. В эту минуту к нему подошел офицер.

– Лейтенант, – произнес адъютант, отдавая честь, – полковник приказывает вам выдвинуться вперед и нащупать врага, если вы его найдете. В противном случае продолжайте продвигаться до тех пор, пока не получите приказа остановиться. Есть основание полагать, что неприятель отступил.

Лейтенант кивнул головой, не сказав ни слова; офицер удалился. Через минуту солдаты, шепотом оповещенные сержантами о выступлении, вышли из укрытий и двинулись рассыпным строем вперед; зубы у них были стиснуты, сердца сильно колотились. Лейтенант машинально взглянул на часы: восемнадцать минут седьмого.

Боевое охранение северян продвигалось через плантацию к горе. Они обошли разрушенное здание с двух сторон, ничего не заметив. Позади, на небольшом расстоянии, следовал их командир, лейтенант Адриан Сиринг. Он с любопытством посмотрел на руины и увидел мертвое тело, наполовину засыпанное обломками досок и бревен. Оно было так густо покрыто пылью, что одежда напоминала серую форму южан. Лицо убитого было бледно-желтым; щеки провалились, виски сморщились и странно уменьшили лоб; верхняя губа, слегка приподнятая, обнажала белые, плотно сжатые зубы. Волосы слиплись от пота, а лицо было мокрым, как и покрытая росой трава вокруг. С того места, где стоял офицер, ружья видно не было; человек, казалось, погиб при обрушении здания.

– Умер неделю назад, – сказал офицер и машинально вынул часы, словно хотел проверить, верно ли он определил время: шесть часов и сорок минут.

Джордж Тарстон

Три эпизода из жизни одного человека

Лейтенант Джордж Тарстон служил при штабе нашей бригады. Он появился здесь недавно. Его предшественник был убит в бою. Тарстон нам сразу не понравился. Он был необщителен, даже замкнут. Впрочем, у меня было мало времени, чтобы достаточно узнать его. На марше или в летнем лагере, на зимних квартирах или на привале, в любую погоду, обязанности офицера-топографа заставляли меня работать с великим напряжением сил. Дни напролет я не покидал седла и часто засиживался за полночь, вычерчивая карты и составляя отчеты. То была трудная и опасная работа: чем ближе к расположению противника мы могли подобраться, тем точнее и ценнее становились мои полевые дневники и итоговые карты. Это было дело, в котором опасность не принималась в расчет и человеческая жизнь почти ничего не стоила. Иногда десятки, а то и сотни солдат вступали в безнадежную схватку с мощным сторожевым охранением противника. За стремительной атакой, скоротечным, но кровопролитным боем следовало неизбежное отступление. Десятками человеческих жизней часто оплачивались сведения о переправе или точке пересечения двух дорог. Эти жестокие схватки навечно запечатлелись в моей памяти яркой и, вероятно, неизгладимой картиной, – нетленной, в отличие от моих дневников и карт, – с треском карабинов, сверканием сабель и скачущими всадниками… В историю моей жизни они вписаны кровавыми, несмываемыми буквами.

Однажды утром, когда все приготовления к очередной экспедиции были закончены и я уже занял свое место во главе эскорта, ко мне подъехал лейтенант Тарстон и спросил, не буду ли я возражать, если он присоединится к нашему отряду. Согласие командира бригады у него уже имелось. Надо сказать, что в тот раз дело нам предстояло особенно серьезное и опасное. Я нервничал и поэтому ответил довольно резко:

– Вовсе нет. Однако не могу понять, зачем вам это нужно и что вы собираетесь там делать. Вы не топограф. А моим сопровождением командует капитан Берлинг.

– Ну что ж, тогда я поеду в качестве зрителя. – С этими словами он отстегнул портупею с саблей и вынул револьверы из кобур. Обернувшись, он передал их своему денщику и приказал оставить их в палатке.

Только теперь я понял всю жестокость своего необдуманного ответа. Я понимал, что в предстоящую экспедицию без оружия ехать просто опасно, но исправлять положение было уже поздно, и ничего не сказал.

До середины дня все шло своим чередом. Около полудня мы выехали на открытое пространство и в этот момент были атакованы. Мой эскорт спешился и повел бой по обеим сторонам дороги. Один лишь Тарстон не покинул седла и даже не отъехал в сторону. Дорога жестоко обстреливалась, рвались снаряды, слышался визг картечи. Казалось, ничто живое не могло уцелеть под ее смертельным дождем. Тарстон бросил поводья на шею лошади и сидел в седле очень прямо. Руки он скрестил на груди. Вскоре близкий разрыв поверг его на землю. Лошадь была убита. С обочины, отбросив бесполезный карандаш и забыв про свой дневник, я видел, как медленно он приходил в себя после падения, пытаясь утвердиться на ногах, медленно поднимался с земли. Батарея южан прекратила огонь. В тот же миг мы все увидели, как вниз по дороге со скоростью молнии несется вражеский всадник.