Житель Каркозы - Амброз Гвиннет Бирс

В тот момент Джером Сиринг, придерживая курок и глядя на видневшихся вдали южан, выбирал, куда ему прицелиться, чтобы в результате в мире стало одной вдовой, сиротой или осиротевшей матерью, а может быть, и всеми тремя разновидностями человеческого горя больше (хотя рядовой Сиринг и отказывался от повышения, причем неоднократно, его никак нельзя было обвинить в отсутствии честолюбия). Вдруг он услышал в воздухе звук, напоминавший шум крыльев хищной птицы, атакующей добычу. Прежде чем он успел что-либо сообразить, этот шум перешел в хриплый, ужасающий рев, и снаряд, как будто упавший с неба, с оглушительным грохотом ударил в один из столбов, поддерживавших над его головой беспорядочную груду бревен и досок; столб превратился в щепки, и ветхое строение рухнуло в туче слепящей глаза пыли!

* * *

Когда Джером Сиринг пришел в себя, то не сразу понял, что, собственно, произошло. Прежде чем он открыл глаза, прошло еще немного времени. Сначала ему показалось, что он умер и похоронен, и постарался вспомнить какие-нибудь подробности погребальной церемонии. Быть может, жена стоит на коленях на его могиле, и оттого земля давит на грудь еще тяжелее. Земля вместе со вдовой, наверное, раздавили его гроб. Хорошо, что дети уговорили ее, наконец, уйти домой, а то он совсем не мог уже дышать. Он почувствовал себя виноватым. «Я не могу говорить с ней, – подумал он, – ведь у мертвецов нет голоса. А если я открою глаза, их засыплет землей».

Он все-таки открыл глаза: безграничный простор голубого неба расстилался над верхушками деревьев.

На переднем плане, загораживая обзор, возвышался темный, скошенный каким-то углом холмик, через который проходила целая система беспорядочно переплетенных прямых линий; в центре светилось яркое металлическое кольцо. Оно светилось на неизмеримо далеком расстоянии; эта беспредельность утомила его, и он закрыл глаза. В тот же момент он ощутил вспышку невыносимо яркого света. В ушах его раздавался шум, похожий на низкий, ритмичный звук морского прибоя, и из этого шума, составляя как бы часть его, а может быть, приходя откуда-то издалека, отчетливо выделялись слова: «Джером Сиринг, ты попался, как крыса в силок… в силок, в силок, в силок…»

Затем вдруг наступило молчание, черный мрак, бесконечное спокойствие. И тут Джером Сиринг, прекрасно осознавший свое крысиное положение и вполне уверенный в том, что он угодил в капкан, вспомнил все и, нисколько не испуганный, снова открыл глаза, чтобы осмотреться, оценить силу врага и составить план освобождения.

Его сковало в наклонном положении; спина упиралась в толстое бревно. Другое бревно лежало на груди, но он сумел сдвинуться немного в сторону, и оно перестало давить на него, хотя само с места не сдвинулось.

Брусок, прикрепленный к бревну под углом, притиснул его левым боком к груде досок, сдавив левую руку. Его ноги, лежавшие на земле и раскинутые в стороны, до колен завалила груда обломков, закрывая даже ограниченный горизонт. Голову будто сжали тиски: он мог только скользить взглядом и слегка двигать подбородком. Лишь правая рука его была отчасти свободна.

– Ты должна помочь нам выбраться отсюда, – сказал он своей правой руке, но не мог вытащить ее из-под тяжелого бревна, которое лежало поперек груди.

Сиринг не был тяжело ранен и не чувствовал боли. Рана на голове, нанесенная осколком разбитого столба и совпавшая со страшным потрясением, которое испытала его нервная система, лишила его сознания. Бессознательное состояние вместе с первым моментом пробуждения, когда мозг еще был полон причудливых фантазий, длилось не более нескольких секунд. Пыль, вызванная обрушением здания, еще не успела улечься, когда он принялся трезво обдумывать собственное положение.

Двигая свободной частью правой руки, Сиринг пробовал теперь освободиться от бревна, лежавшего поперек груди. Но ничего не получалось. Он не мог освободить плечо настолько, чтобы сделать что-то при помощи кисти. Брусок, прикрепленный к бревну под углом, тоже мешал ему. Было очевидно, что он не может ни просунуть руку под бревно, ни положить ее на бревно сверху. Убедившись в невозможности освободиться от бревна, он отказался от этого плана и стал размышлять, не сможет ли дотянуться до обломков, заваливших ноги.

Когда он, чтобы решить задачу, обвел взглядом кучу обломков, внимание его привлек предмет, находившийся прямо напротив его глаз и напоминавший кольцо из блестящего металла. Сначала показалось, что кольцо охватывает какой-то совершенно черный предмет не более полдюйма в диаметре. Вдруг ему пришла в голову мысль, что этот черный предмет не что иное, как тень, и что кольцо на самом деле – дуло его винтовки, торчавшее из груды обломков. Открытие удовлетворило его ненадолго, если тут вообще могла идти речь об удовлетворении. Закрыв один глаз, Сиринг смог рассмотреть весь ствол – вплоть до той части, которая была скрыта вместе с прикладом грудой мусора. Он мог видеть каждым глазом только одну – соответственно, левую или правую – сторону ствола. Когда он смотрел правым глазом, оружие казалось направленным влево от его головы, левым – наоборот, вправо. Он не мог видеть верхнюю часть ствола, но ему была видна под легким углом нижняя часть приклада. Дуло было направлено точно в середину лба.

Убедившись в этом и припомнив, что перед самым несчастьем, повлекшим за собой эту до дикости нелепую ситуацию, он взвел курок и поставил собачку в такое положение, что малейшего прикосновения было достаточно, чтобы раздался выстрел, рядовой Сиринг почувствовал беспокойство, но не страх. Он был храбрым человеком, привыкшим видеть перед собой ружейные дула, – да и пушечные жерла тоже, – и теперь вспомнил, с чувством, близким к удовольствию, эпизод из своего прошлого, когда они брали штурмом Миссионерские Холмы. Он поднялся к неприятельской амбразуре, из которой торчало жерло пушки, посылавшей в толпу атакующих заряд за зарядом. С минуту ему казалось, что орудие убрали: он не видел в отверстии ничего, кроме медного кольца, и понял, что это и есть пушка, когда кольцо, – едва он успел податься в сторону, – выбросило по кишевшему людьми склону еще тучу картечи. Видеть направленное на себя огнестрельное оружие, за которым горят ненавистью вражеские глаза, – самое заурядное явление в жизни солдата. И тем не менее рядовой Сиринг был не вполне доволен своим положением и отвел глаза от смотревшего на него дула собственного ружья.

Бесцельно пошарив некоторое время правой рукой, он сделал безуспешную попытку освободить левую руку. Потом попробовал освободить голову, так как невозможность двинуть ею и понимание, что