Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

полотенца лицо. – Не терплю семейственности в государственном деле. Вообще скажу – не очень приятно попасть директором на завод, где у тебя полно родственников… Широкое поле для сплетен… Так ведь?

– Тебе виднее, зять, – сухо сказал Сулейман. – На этом заводе мой дед спину гнул. Отец. Я работаю. Мои дети работают. Надеюсь, что и внуки и правнуки здесь будут трудиться. Нам отсюда уезжать некуда. А директора? Они приезжают и уезжают…

– Вот именно, – чуть поморщился Хасан и, сев поудобнее, спросил: – Что за просьба, отец?

– С просьбами, зять, только старухи пенсионерки ходят. – Розовое, с крупными чертами лицо зятя передёрнулось. Но Сулейман-абзы и не подумал посчитаться с этим. – Я к тебе пришёл о человеке поговорить. Как, об этом можно?.. Вроде не заводское дело? Авось за это в семейственности не обвинят.

– Ты это об Иштугане, что ли? У него командировка на руках. Утром должен ехать. Он и так задержался. Едет он не по моему капризу, а по приказу министра. – Муртазин улыбнулся. – Без очереди я его не принял? Это правда. Не хотел давать пищу злым языкам.

– Нет, я не об Иштугане пришёл толковать. Из-за него не пошёл бы, – негромко возразил Сулейман, внутренне довольный, что зятю режет правду-матку в глаза. – Приспичит, сам поговорит. Не хуже меня умеет кусаться… Я пришёл говорить о другом человеке, пришёл потому, что от злости тесно стало в рубашке. Скажи-ка, зять Хасан-джан, зачем ты обидел Матвея Яковлича, га? Или зазнался уж очень? Не по рангу, может, считаешь признавать таких маленьких людей, как он, га? Чего молчишь? Слов не найдёшь? А я, дурак, ждал, что ты, как ступишь на казанскую землю, прежде всего к нему наведаешься…

Муртазин не стал оправдываться, не стал говорить: дескать, устроимся, тогда позовём обоих в гости. Или: хоть убей, отец, – не узнал… Не сказал он и о том, как ругал себя за промашку, что дал себе обещание зайти к старикам, да в сутолоке заводских дел забыл об этом.

– Вот что, отец, – сказал он, явно недовольный разговором, – у меня нет желания ни ругаться, ни отчитываться перед тобой, ни выслушивать твои назидания. Давай-ка лучше чайку попьём. Много мне пришлось перевидать людей за свою жизнь. На одном лишь Уральском заводе под моим началом работало свыше пяти тысяч человек… И хороших людей немало там было. Но если бы я стал всех их хранить в сундуке своей памяти…

Сулейман-абзы собирался было ответить спокойно: «Что поделаешь, твоя обязанность такая. Директор всюду один, а рабочих под его началом сотни и тысячи. Трудно, а знать всё же надобно». Но последняя фраза взорвала его.

– В сундуке?! – перебил он, и в его голосе прозвенело негодование. – Га! – гортанно выкрикнул он и замотался по зале, то закладывая в возмущении руки назад, за спину, то вытягивая их перед собой. – Ты, зять Хасан-джан, начал уже в сундук людей складывать, га?.. Нет, не советую!.. Самого туда сунут.

Муртазин расхохотался. Это было так неожиданно, – Сулеймана точно холодной водой окатили. Дико поведя своими чёрными глазами, он растерянно замер на середине залы.

Муртазин всё ещё смеялся, чувствуя в то же время, что не следовало бы делать этого.

– Ты, отец, не стращай меня огородным пугалом! Я не из таковских… Не полезу от шороха листьев под куст.

Сулейман-абзы, тяжело дыша, продолжал стоять посередине залы, слегка отстранив дочь, которая прибежала на шум и, бледная, дрожащая, кидалась от отца к мужу, умоляя не ссориться.

– Давеча сундук, а сейчас пугало?.. Га!.. – Сулейман шагнул к зятю, который сидел теперь с закрытыми глазами. – Не прячь глаза, зять, смотри прямо! Я тебя не пугаю… Но запомни: не позволим тебе обижать старую гвардию. Матвея Яковлича весь завод уважает. А тебе это уважение у коллектива надо ещё заслужить. Это к рубашке дают воротник. Иногда даже не один, а два… А народное уважение не даётся бесплатным приложением к директорскому званию. Если хочешь услышать правду, зять, – тебе ещё далеко до таких, как Матвей Яковлич.

– Говори, отец, да не заговаривайся, – бросил Хасан, не открывая глаз.

– Нет, я не заговариваюсь. А если что и лишнее сказал, так вы оба – Ильшат и ты – зовёте меня отцом. Значит, если переборщу, вредно не будет, на пользу пойдёт… Оттого что ты не отдал должного уважения Матвею Яковличу, он-то ничего не потерял перед народом, а вот ты уже потерял. И потеряешь ещё больше, если не хватишься! Вот! Всё!.. Больше мне не о чем говорить. Прощайте!

И Сулейман быстрым шагом направился в переднюю. Хасан не стал останавливать его. Ильшат посмотрела на отца, на мужа и побежала за отцом.

– Нехорошо уходить так, отец… Со скандалом… Почему не поговоришь толком, без крику?

Не в силах дольше удерживать слёзы, она уткнулась в отцовское плечо. Сулейман-абзы мягко погладил её по голове.

– Как сумел, дочка, так и сказал. Об остальном сами уж поговорите… толком.

– Я завтра же схожу к Матвею Яковличу. И Хасан ведь сходит… Только не сейчас. Сейчас его не пустит туда упрямство, самолюбие, а пройдёт время, сам же потянется к ним… прощения просить. Он ведь, отец, не такой уж чёрствый человек.

– Это, дочка, тебе виднее. Я не знаю. Ну ладно, будь здорова. Навещай нас. А то как бы и ты… Болото-то, оно засасывает. Смотри!

Бывало, и раньше Сулейман уходил вот так сгоряча, разругавшись. Но он не был злопамятен. Пошумев, стихал, как стихает, разряжается туча, погромыхав и пролившись дождём. И, если был прав, переживал глубокое удовлетворение, а неправ – раскаивался. Но на этот раз, хоть и выложил, не считаясь ни с чем, всё, что скопилось в душе, – никакого облегчения не почувствовал. Наоборот, обида горьким комом застряла в горле, стесняя дыхание. А тут улица вдобавок, словно назло, почему-то тёмная сегодня. Под ногами какие-то ямы, рытвины. Несколько раз старик чуть не упал – оступался.

«Погоди, погоди, как же это получилось? Шёл по шерсть, а возвращаюсь сам стриженый… Неужто так?!»

В парадном его чуть не сбила с ног Нурия.

– Ослепла, что ли! – закричал и без того раздосадованный Сулейман. – Куда несёшься, точно котёнок, которому хвост подпалили?! Га?

– Машину встречать. Марьям-апа плохо, – бросила Нурия, не останавливаясь.

Горький ком, застрявший в горле, вылетел, как пробка.

– Что ты говоришь!.. Давно? Гульчира дома? – крикнул он вслед дочери.

– Что толку в Гульчире… Абыз Чичи позвала.

И Нурия выскочила на улицу.

Вдали возникли два огонька, они быстро приближались. Ослеплённая ярким светом фар, Нурия вышла на середину улицы и подняла руку.

Машина остановилась,