На простор - Степан Хусейнович Александрович

не хуже, а во многих отношениях еще и лучше иных и что они пре­бывают в таком положении по причине своей необразован­ности и незнания своего «я», всегда угнетала меня. Желание пролить, так сказать, свет на их положение, дать им почув­ствовать свое значение — было причиной моего выбора...»

***

И вот 13 июня 1902 года выпускники Несвижской семи­нарии собрались на свой торжественный вечер.

Мелиоранский на этот раз раскошелился и нанял воен­ный духовой оркестр. Хлопцы дополнительно собрали по двугривенному, и капельмейстер пообещал играть всю ночь.

Выпускники принарядились и с каким-то особым, радо­стным чувством на душе сидели в первых рядах. В зале было многолюдно: пришли родители некоторых виновников торжества, семинаристы младших классов, ученицы про­гимназии.

На сцене, за столом, уставленным букетами цветов, чинно расположились преподаватели в парадных вицмундирах, почетные гости: командир артиллерийской бригады генерал-майор Слезкин, городской голова Сидорович, чиновник по особым поручениям Виленского учебного окрута Кулагин.

Произнеся вступительное слово, директор семинарии взял в руки книгу приказов — большой журнал в черном переплете и стал читать:

— На основании статьи № 2406 свода законов Россий­ской империи, том XI, часть вторая, издания 1893 года, присвоить звание учителя народного училища следующим семинаристам: Михайловскому Павлу...

Оркестр грянул туш.

— Пыжу Селивону...

— Мицкевичу Константину...

Кастусь от волнения не слышал музыки. Он только видел, как раздуваются щеки у усатого соддата-трубача. И еще видел, как, улыбаясь, аплодировал Федот Андреевич.

— Сенкевичу Александру...

— Филипповичу Викентию...

— Самохвалу Сымону...

— Болтутю Константину...

Потом Мелиоранский вернулся к началу списка:

— Параграф второй. За отличные успехи наградить Михайловского и Пыжа книгами Гоголя и Тургенева... Мицкевича Константина — полным собранием сочинений Николая Васильевича Гоголя...

Снова грянул оркестр.

Из приказа следовало, что Кастусь оканчивает семи­нарию третьим, исходя из общего балла.

— Высокочтимые господа гости и выпускники! распоряжался директор.— Прошу на торжественный ужжн!_

В соседней комнате стояли по-праздничному накрытые столы, ярко горели лампы...

Далеко за полночь звенели бокалы, звучали речи и тосты, играла музыка. Захмелевший Лычковский целовался на прощанье со своими питомцами.

Кастусь несколько раз отвечал на тосты за успешное окончание учебы, за удачу на литературной ниве. Однако на душе было невесело. Его тяготили крики и шум, мелька­ние лиц, музыка. Хотелось скорее в Альбуть, чтобы там в уединении, под успокаивающий гомон елей и сосен собрать­ся с мыслями.

— Что, Старик, закручинился? — подошли к нему Алесь Сенкевич и Сымон Самохвал.

— Айда, хлопцы, прогуляемся! — предложил Кастусь.

Земляки остановились в конце коридора у раскрытого окна. Тянул свежий ветерок. Ярко горели звезды. В темноте глухо шумели тополя.

— Костик и Сымон! Поклянемся всегда оставаться друзьями! — нарушил долгое молчание Алесь, который не столько был под хмельком, сколько в радостном возбужде­нии.— Поклянемся, что будем дорожить дружбой, делиться своим счастьем и горем. Поклянемся служить народу, бороться за его лучшую долю!

— Клянемся! Клянемся! — вторили ему Кастусь и Сымон.

На востоке, за Слуцкими воротами, светлело небо, где-то в стороне Клецка вспыхивали далекие зарницы.

Занимался новый день...

КНИГА ВТОРАЯ

Неспокойное лето

Если бы кто-нибудь из домашних спросил у Кастуся, отчего ему не сидится в Альбути, он, пожалуй, ничего тол­ком не мог бы ответить. Разумеется, ни мать, ни отец, ни дядька Антось не задавали таких вопросов. Возможно, потому, что он, Кастусь, был тут, в глухой лесничовке, уже только гостем, а может, они просто догадывались о причинах его тревоги и беспокойства.

Будущего учителя не загружали работой, но Кастусь сам брал косу и шел, не отставая, прокос в прокос с дядькой Антосем и Владиком. Так же, как все, гнулся с серпом, когда пришла пора жать рожь и ячмень.

— Передохни, сынок! — говорила иногда мать.

— А чем я, мама, лучше других? — отвечал Кастусь и еще пуще старался: пусть не думают, что он слабак или неумека.

Сам Кастусь ловил себя на том, что с ним происходит нечто странное: исчезли обычные бодрость и приподнятость, не хотелось ни читать, ни писать. Если не было по дому и в поле срочной работы, он брал лукошко и на целый день уходил в лес.

Лето выдалось довольно сухое, ночи были холодные, поэтому случалось возвращаться с пустым лукошком. А он же, Кастусь, знал в округе все грибные места! Наконец высыпали лисички, то здесь, то там стали попадаться боро­вички. Это хоть как-то оправдывало перед домашними его лесные вылазки. Впрочем, все хорошо понимали, что Касту­ся влекут в лес не грибы. Просто надо хлопцу побыть одному, бывает такое.

Потом Кастусь зачастил в Миколаевщину. Он и прежде ходил в село, обычно — в субботу после обеда, чтобы вернуться назавтра поздно вечером или утречком в понедельник. А теперь уходил чуть ли не каждый день.

Дело в том, что в селе собралось ни много ни мало де­сятка два учителей. Была у них своя штаб-квартира — в хате родителей бывшего «дарэктора» Яськи Базылёва. Сам Иван Васильевич уже несколько лет учительствовал в Беларучах под Минском и каждый год приезжал в родную Мико­лаевщину. Чтобы не мешать домашним, когда соберутся друзья, он занимал на все лето чулан. Там было прохладно, тихо и стоял приятный полумрак. Под вечер в будни, а в воскресенье и днем в чулан к Пташке (так прозвали Яську друзья за маленький рост и мелодичный голос) приходили учителя из местных — Антон Мороз, Тимофей Комаров­ский, Игнат Мицкевич, Михал Демидович. Наведывался Александр Фурсевич из Головенчиц. Были в числе посетите­лей семинаристы Алесь Сенкевич и Сымон Самохвал. Вче­рашние семинаристы, нынешней осенью они должны были разъехаться по школам и ждали назначения. Частым и желанным гостем был тут и Кастусь Мицкевич.

— A-а, Старик, ну, здравствуй!

— Как настроение?

— Никак свою несвижанку не забудешь?

— Не кисни, браток! Выше нос! — радостно встречали Кастуся молодые учителя, отлично знавшие, что никакой несвижанки у него не было.

И в чуланчике начиналась задушевная беседа. Обсужде­нию подвергалось все подряд, начиная от местных ново­стей и кончая событиями государственного масштаба. У каждого были свой взгляд, свое мнение. Учителя умели и любили спорить.

— Министр внутренних дел Плеве — это, братцы, си­ла,— начинал Тимофей Комаровский.— Он наведет поря­док. Железная рука!

— Если б ты сказал, что он — голова...— возражал Ан­тон Мороз.— У этих чинодралов, какого бы они ранга ни были, все сводится к тому, чтобы душить и держать в узде народ.

— Государственные интересы этого требуют,— доказы­вал Комаровский.

— А чтобы крестьянин получил землю