На простор - Степан Хусейнович Александрович

— Вы же, детки, ели недавно,— сказала мать.— Пускай Костик спокойно позавтракает... Вы ему только мешаете, в сами не голодны.

— Ничего, мама. Никто мне не мешает... Даже веселее вместе.

Маленькие Алена и Юзик на все утро взяли старшего брата под свою опеку: водили его в «зверинец», где под­растала дикая козочка, показывали свои игрушки.

— А вы хоть угостили Кастуся первой весенней слез­кой? — входя в хату, спросил дядька Антось.

Ничего не говоря, Аленка бросилась в кладовку и принесла кружку березового сока. Кастусь пил березовик, настоенный на хлебных корках, и на него вдруг дохнуло дале­ким беззаботным детством. Пришла на память смешная история с клецками, которые сварил однажды дядька Ан­тось в березовом соке...

Смотрел семинарист на мать, на дядьку Антося, на ма­лышей, изо всех сил старавшихся угодить ему, гостю, и на сердце становилось теплее, отступала боль. Близкие, род­ные, дорогие!

Было у него намерение после завтрака сходить в Миколаевщину. Но отказался. Чего он пойдет? Чтобы увидеть Алесю и разбередить сердце? Нет! Да и не хотелось оби­жать младших, которые ходили за ним по пятам, не отпуска­ли ни на шаг, весело щебетали и звали на речку или в лес. И Кастусь пошел с ними на Сверженскую гряду.

Вся низина вдоль реки была желтой от цветущей калужницы, на лесной опушке зеленела трава, кое-где ви­днелись сиреневые соцветия волчьего лыка.

Ласково пригревало весеннее солнце. Веял легкий ветерок. «Ш-шу-ши, ш-шу-ши»,— спокойно и размеренно шумели деревья. Где-то поблизости распевал дрозд, кричала желна, в ясной синеве разливалась песня жаворонка...

Кастусь вслушивался в шум леса и посвист птиц. Зна­комые с малых лет звуки трогали в душе потаенные струны, которые своим звучанием заглушали недавнюю боль...

***

Кастусь собирался и обратно в Несвиж пойти пешком, но работы в поле еще не было, и дядька запряг лошадь...

Маленький, кругленький, как бочонок, Сивак трусил рез­вой рысцой. Миновав Клин, выехали на большак. Немного погодя началась гать. Дня три тому назад прошел спорый весенний дождь, и грязь на гати была по самые ступицы, телегу немилосердно трясло и швыряло с боку на бок.

— Тьфу ты, чертово логово! — приговаривал дядька Антось.— По этой дороге только горшки возить...

За мостом на повороте показалась встречная подвода.

— Узнаешь, кто едет? спросил дядька.

Кастусь присмотрелся. Мужчина погонял кнутом була­ного меринка, тот высоко взбрасывал ноги и тряс гривой. Когда подводы поравнялись, Кастусь узнал, а точнее сказать, догадался — рассмотреть не успел,— что женщина в черном, сидевшая рядом с Адасем Комаровским, никто иная как Алеся... Оглянулся. Алеся тоже обернулась и смотрела в их сторону...

— Гостили, видать, где-то молодые,— сказал дядька Антось и погнал коня.

Кастусь, уронив голову, молчал.

Выехали на Несвижский шлях, обсаженный старыми березами. Дорога то взбегала на пригорки, на которых темнели густо поднявшиеся молодые сосонники, то скатыва­лась в ложбины, где на зеленой мураве паслись коровы.

— Что это ты, брате, какой-то смутный все? — завел разговор дядька.— Может, нездоровится?

— Не-а...

— Так чего ж ты нос повесил? Я, правда, кое о чем догадываюсь.— Дядька помолчал, взглянул на Кастуся.— Э-э, братец ты мой, твое счастье все еще впереди. Я краем уха слышал. Она, известно, девушка что надо...

Кастусь удивленно посмотрел на дядьку Антося, но про­молчал.

— Пойдешь на свой хлеб, будешь при деле, тогда, гля­дишь, и человек хороший встретится, учительница или еще кто... Это моя песенка спета... Oxo-xo! — Дядька Антось тяжко вздохнул и заговорил дальше: — С Марылей у нас три года любовь была. Собирались осенью обвенчаться, да тут женился Петрусь на Альбине и переехал в отцовскую хату, где мы жили с Евхимом... До этого Петрусь после сол­датчины жил вместе с твоим отцом в Ластке... В хате тесно, шумно. Весь день Евхимова Антоля с Альбиной грызутся. Привести к своим Марылю я не осмелился: и в хате, и на земле трем семьям тесно будет... Сунулся туда, метнулся сю­да — на службу устроиться, хотя бы лесником. «Обожди, Марылька, что-нибудь придумаем»,— говорю. В лесничестве ничего не вышло, подался на чугунку — и там мест нет... Что делать, куда кинуться? Ждала-ждала меня Марыля да и вышла за другого... По правде сказать, она бы еще ждала, да отец с матерью выдали. Тогда я и заломил осинку: буду вековать бобылем. Лахи под пахи, как у нас го­ворят, и переехал к твоему батьке в Ласток. Соседи шутили: «Надоело Антосю осотом горло колоть». А дело в том, что Антоля не умела или не хотела готовить. Слух про нее шел, что как-то раз Евхиму осоту наварила...

Антось умолк. Лицо у него как-то вдруг передернулось, а на глазах, в которых были печаль и раздумье, навер­нулись слезы. Кастусю стало жаль его: и сейчас, спустя столько лет, не может без волнения вспомнить свою незадавшуюся любовь.

— Никто не знал, почему я уехал из Миколаевщины,— продолжил, закурив, дядька Антось.— Невмоготу было мне встречаться с Марылей. И на нее был в обиде, и еще боль­ше — на себя. Только в работе и забывался. Тянул, как черный вол. Пахал, косил, молотил. А как выдастся какой просвет, задумаюсь, и так горько станет на сердце — хоть руки на себя наложи. Я и старался, чтобы не знать свободной минутки. Рыбачил, ложки делал, ступы — всякую утварь. С малышней возился. Попробовал разок плотогонского хлеба. Нет, не для меня он. Тосковал по привычной работе, по детям — сжился с ними... Вот оно как, браток, бывает. Вот какая она, житуха наша! Все лечит время: и боль, и обиду. Н-но, малыш!

Сивак весело фыркал и трусил себе по дороге...

Мужицкая житуха

На летних каникулах Кастусь занимался тем, что описы­вал Миколаевщину и ее людей, по-прежнему заносил в тет­радку народные сказки и песни. Домашние смотрели на семинариста, который через год станет учителем, как на го­стя и панича. Ему вроде уже и не к лицу что-нибудь там сделать по хозяйству. Если он брал косу или топор, мать говорила:

— Мы, сынок, и без тебя как-нибудь управимся...

Но Кастусь был глух к материным уговорам: находил себе дело на дровянике, опахивал сошкой бульбу, ездил в ночное, часто подменял пастушек — Юзю и Алену. В сено­кос вместе с дядькой Антосем и Владиком ходил на луг...

Сызмалу Кастусь любил лето — пору жаркой крестьян­ской страды. Славно и весело было видеть Халаимовские, Головенчицкие угодья и Долгий Лужок, где мелькали