На простор - Степан Хусейнович Александрович

раздобыть одежду крестьяни­на из-под Глуска. Тот полешук, которого мы видели на ярмарке, какой-то дальний родич моей тетке Мокриде. Он тебе даст на вечер и свитку, и все остальное.

...Зал был полнехонек. В передних рядах сидели город­ские тузы, офицеры с женами, преподаватели, а дальше — семинаристы, ученики прогимназии, городская молодежь.

После одноактной пьесы объявили:

— Теперь выступит крестьянин из-под Глуска. Он при­шел к нам, чтобы рассказать несколько белорусских шуточ­ных историй и прочесть свое стихотворение.

На сцене появился озабоченный мужичок-полешук сред­них лет. Свитка нараспашку, волосы взлохмачены, в руках недоуздок. Запустив руку в волосы, прошелся взад-вперед по сцене и наконец обратился к публике:

— Людцы добрые! А вы хоть знаете, куда я иду? Не зна­ете? Тогда скажу. Иду я на панский двор... А зачем? Э-э, да откуда ж вам знать. Вот слушайте! Это ж я сегодня повел пасти коня на обмежек, ну, на тот самый, где растет старый дуб, в который летось угодил перун. Спутал это я коня, а сам прилег и, не при вас будь сказано, малость задал храпака. Просыпаюсь, а коня тю-тю! Страх меня взял: а что, если вол­ки зарезали? Иду и кличу: «Кось, кось, волчье мясо!» А тут навстречу сусед Лексей: «Твой чалый в панский овес за­брел. Увидел пан и велел батракам его поймать и в хлев запереть». Что ж мне теперь делать? Скажите, роднень­кие!.. Не хотите помочь бедному человеку? Тогда я сам себе помогу. Пойду на панский двор!..

Тут открылся занавес. На сцене — высокое крыльцо, а на крыльце в мягком кресле сидит Алесь Станкевич и яростно дымит трубкой. Крестьянин идет и, будто бы не замечая «пана», разговаривает сам с собою:

— Если наш пан из настоящих панов, то просто так от­даст коня, а если из сермяжной шляхты или из мужиков, то сдерет рубль... О, ясный пане! Здравствуйте, паночку! — поклонился Кастусь «пану» в ноги. — Отдайте, будьте великодушны, моего коня...

— Забирай свою падаль,— не давая крестьянину договорить, гаркнул «пан». — Иди, пся крев, до дьябла!

Зал дружно зааплодировал..

— Браво! Браво! Бис! — кричал какой-то усатый штабс-капитан.

Спустя минуту хлопцы снова были на сцене. Алесь — зажиточный крестьянин, в сапогах, в жилетке, на груди — цепочка от часов. Кастусь — путник-полешук, он бос, на голове войлочная магерка набекрень, за спиной торба на посошке.

— Откуда ты, хлопча? — спрашивает крестьаннн у полешука.

— Из-за Гомля.

— А куда идешь?

— В Секеричи.

— А чего идешь-то?

— У попа там служу.

— А может, ты бы перекусил?

— Только дай.

— Поел бы, скажем, щей?

— Только мяса не жалей.

— Может, и пива налить?

— Век буду бога молить!

— А молитвы-то знаешь?

Только тут путник сообразил, что его водят за нос.

Когда хлопцы закончили сценку, кто-то из семинаристов крикнул:

— Старик, прочти стихотворение!

Задумался «поповский батрак», поправил за спиной тор­бу и, словно оставаясь в своей роли, стал читать. Под конец махнул рукой:

Годзе плакаць, надаела,.

Слёз не набяруся,.

Каб жа, доля, ты згарэла —

Ось жа засмяюся...

В зале воцарилась тишина. Только в первых рядах кто-то недовольно откашлялся в кулак.

— В точку, ой в точку сказали вы про нашего брата, мужика,— жал Кастусю руку крестьянин из-под Глуска, ко­торый тоже попал на семинарский вечер.— Книжечку бы вам с такими стихами.

— Будут и книги,— заверил Кастусь.

Карусь Лапоть

Перед зимними каникулами во втором классе семинаристу Мицкевичу не повезло: заболел как нарочно Ицка Хавкин и не дошил ему пальто. Но это, думалось, полбеды, можно надеть и старое. Хуже с обувкой: сапоги вконец развалились, а сапожник клялся-божился, что к отъезду сошьет новые, да тоже не успел.

А тут — где коротко, там и рвется! — перед самым рождеством вдруг ударил такой мороз, что в старом, куцем пальтишке и дырявых сапогах нечего было и думать пускаться в дорогу. Знал бы, что так получится, передал бы домой: пришлите кожух да валенки. Но было поздно. Хо­чешь не хочешь — пришлось Кастусю остаться в бурсе. А так хотелось повидать Алесю!.. Одно утешение: не ехали домой на каникулы Болтуть, Алешкевич и Самохвал. Ну и, конечно, книги. «Хоть почитаю вдоволь!» — рассуждал Ка­стусь.

Он примостился у теплой печки и взял в руки «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя. Рассказ «Сорочинская ярмарка» сразу захватил хлопца. Читал и никак не мог оторваться: улыбался, хохотал, перечитывал смешные места и в восхищении говорил:

— До чего же здорово писал Гоголь! Вот была голова! Как скажет что-нибудь, ну просто как наш печник Матюта глиной в стену влепит! Вы только послушайте!

И Кастусь читал хлопцам отрывки, полные юмора и неподдельного веселья, где каждое слово играло и свети­лось. Перед глазами, как живые, вставали красавица Параска (Кастусю казалось даже, что она похожа на Алесю), добродушный Солопий Черевик, крикливая и зловредная Хивря.

В тот вечер Кастусь поздно лег спать: не мог расстаться с книгой. Назавтра принялся читать сначала: не торопясь, взвешивая каждое слово и каждую фразу, присматриваясь и прислушиваясь к их расстановке и звучанию.

За что ни брался, все после книги Гоголя казалось ему серым, скучным и неинтересным...

«А если самому попробовать написать что-нибудь смеш­ное и забавное о людях и событиях, которые я знаю? — думал он.— Будет ли это интересно? Можно вспомнить сказки, которые рассказывали дядька Антось, старик-ни­щий, Никодим Кухарчик, разные комичные случаи из жизни той же Миколаевщины... А почему только комичные? Почему не описать крестьянскую жизнь, как она есть, со всем и смешным, и грустным?.. Ну, фамилии селян можно изме­нить...»

Кастусь лишился сна. Ему уже мерещилась книга о крестьянской недоле, о житье-бытье мужика белоруса. Как же он ее назовет? «Наше село»? Нет, лучше пусть будет так: «Наше село, люди и что происходит в селе». Длинно­вато, зато сразу видно, о чем и о ком идет речь... Гоголь писал от имени пасечника Рудого Панька. А от чьего имени мне писать? Тоже надо придумать какие-то смешные имя и фамилию. Скажем, Карусь. А фамилия? Горох? Нет, не то. Онуча? Лапоть? Вот оно! Карусь Лапоть! Здорово! Ей-богу, хорошо звучит!

Он вскочил с койки, оделся, придвинул ближе лампу. С чего же начать, чтобы было правдиво, смешно и интерес­но? Задумался, посмотрел в окно, расписанное искусным художником-морозом. Что ж, была ни была, начнем в доб­рый час!

«Может, кто-нибудь прочтет, что я написал, так пускай посмотрит,