На простор - Степан Хусейнович Александрович

— Ага, к Базылёву Ивану,— ответил Кастусь.— Он уезжает завтра в свои Беларучи. Надо проститься.

Смотрел Кастусь на загорелое лицо Алеси, на ладную фигурку, и ему казалось, что сегодня, вот так простень­ко одетая, она еще краше, чем была в его представле­нии.

Дальше шли вместе. Как Алеся ни упрямилась, Костик взвалил мешок с травою себе на плечи. Когда поравнялись с гумнами, Алеся сказала:

— Спасибо, Костик, что пособил. А теперь давай я сама понесу. Тут уже близенько.

Через несколько дней Ганну встретила Тэкля Скоробо­гатая и говорит:

— Ты, поди, Ганна, и не знаешь, кто к тебе в невестки набивается?

— Хорошо, коли набивается,— сказала Ганна.— Да кто ж такая?

— Кто? Алеся Лёсикова... Воробья дочь...

«Вот ваше настоящее призвание...»

После летних каникул, на первом же уроке русской лите­ратуры, Федот Андреевич Кудринский собрал у учеников второго класса тетрадки с записями народных песен и ска­зок. Сдал свои записи и Кастусь.

Назавтра Федот Андреевич сказал ему:

— С огромным интересом прочел я, Мицкевич, ваши тетради... Замечательно! Такие жемчужины народной муд­рости! И запись хороша... Чувствуется рука. Не пишете ли вы сами что-нибудь — стихи или рассказы? Признавай­тесь. Я по стилю вижу, что владеете пером. Пишете по­немножку?

— Пишу,— признался семинарист.

— Я так и думал. Давайте, Константин, берите свои стихи и сегодня же приходите ко мне. Договорились?

Возможно, Кастусь и не пошел бы к Кудринскому: неловко идти прямо на квартиру и боязно показывать свою писанину, но тот прислал посланца — семинариста из первого класса.

Кудринский жил недалеко от семинарии, на Клецкой улице. Маленький деревянный домик, где он снимал квар­тиру, стоял в отдалении от улицы, в саду, в окружении яблонь и кустов сирени.

— Вот моя келья,— отворил Федот Андреевич дверь в комнату, в которой не было, казалось, ничего, кроме книг.— Ну, начинай. Или нет, лучше я сам...

Кастусь сел на краешек стула и с волнением ждал, что скажет Кудринский.

— Недурно, Мицкевич, есть у вас божья искра. Только очень сильно в ваших баснях чувствуется Крылов... Он во­дит вашей рукою, вы порою подражаете ему, не замечая этого. Надо искать свою дорогу, свой голос, более вдумчиво относиться к слову. А по-белорусски пишете стихи?

— Пишу. Одно называется «Весна», а второе «Бед­нота»,— встал Кастусь со стула.— Только я сам про­чту...

Ідзе вясна ўжо, дзякуй богу,

Згінуў снег з сырой зямлі.

Папсавала гразь дарогу,

Перавалы загулі...

Усё расце, ўсё ажывае:

Вярба, кветкі, трава, дуб...

Адзін мужык ані не мае:

Няма нічога ані ў зуб...

— Неплохо, неплохо,— кивал головой Кудринский.

В комнату неслышно вошла жена Кудринского — при­ветливая молодая женщина со светлыми косами. Увидев ее, Кастусь слегка смутился, но продолжал читать:

Дзе ты, праўда, запрапала?

Куды заляцела?

Ці ты ў воду камнем пала,

Ці ў агні згарэла?

У грошах пpaўда прападае,

У грошах запрапала.

I хто грошай многа мае,

У таго праўды мала.

— Знаете, что я вам скажу, Мицкевич,— возбужденно произнес Кудринский.— Белорусские стихи — вот ваше на­стоящее призвание! Тут есть живость, искренность и — если хотите — острота, даже смелость! Возможно, строка еще не совсем уверенна, зато весома — мысль в стихотворении есть... Работайте!

Крестьянин из-под Глуска

Осенью в Несвиже собираются большие ярмарки. На площади, недалеко от учительской семинарии, выстраивают­ся крестьянские подводы, купеческие фуры, рессорные брички окрестной шляхты. Съезжаются люди со всей окру­ги: из-под Снова и Полонечки, Бобовни и Тимковичей, Городеи и Своятичей. Если глянуть в такой день на рыноч­ную площадь из окна второго этажа семинарии, то кажется, что там кишит некий муравейник.

Шум, гомон. Визжат поросята, гогочут гуси. Расставля­ют свой товар гончары, немного поодаль бондари зазывают взглянуть на ушаты, кадки и бочонки. Там снуют больше женщины. Мужчины держатся той стороны, где идет торг скотом. Важно расхаживают офицеры артиллерийской бри­гады, расквартированной в Несвиже. Возле лошадей, коров и возов, на которых самодовольно похрюкивают гладкие «паничи» обоих полов, вьются юркие несвижские мещане. Они не покупают и не продают, а лишь помогают людям сбывать товар в надежде, что и им перепадет какой ни есть магарыч. Многие задерживаются возле каменного строения с вывеской над дверью: «Казенная винная лавка № 67». Женщины зорко следят за своими, чтоб не свернули в монопольку.

Повсюду на возах полно фруктов, но торговля идет сла­бо. Какой-то шутник время от времени выкрикивает:

— Груша, яблоко наливное, кто укусит, тот и взвоет!

Его заглушают:

— Мультан, как шафран!

— Сливы, сливы, проше пана! На копейку два стакана!

— Мед майский! Сладок, как райский! — на разные голоса расхваливают свой товар крестьяне.

Семинаристы любят потолкаться меж возов. Интересно посмотреть на людей, послушать разговоры, узнать новости. А то повстречаешь земляка, приведшего поклон от отца-матери и торбочку — прибавку к постному семинарскому харчу. Хлопцам, живущим в одной комнате — на несколько дней праздник.

Кастусь особенно охотно заглядывал на ярмарке в тот угол, где собирались слепцы-лирники, нищие, калеки. Здесь всхлипывала гармоника, пиликала скрипка, кто-нибудь тянул псалмы или грустные песни о селянской доли. Седенький дедок-лирник прилаживался к своему инструменту и, вращая ручку, заводил:

Ой, я граю на леры,

Ой, я ў бога не веру...

Потом он комично подмигивал хлопцам и дальше — скороговоркой:

У імя айца, сына...

Ехаў дзед з Кнышына,

Ішла баба з Альшанкі,

Ўзяў дзед бабу на санкі...

Хлопцы хохотали, бросали дедку монету-другую и шли дальше.

Как-то раз их внимание привлек крестьянин-полешук. На нем были запыленные свитка под разноцветным поясом, новые лапти с оборами до колен, на голове — шапка-магерка.

— Boт бы тебе, Кастусь, такой наряд на сегодняшний вечер, а? Здорово было бы? — чмокал языком Алесь Сенкевич.

Кастусь уже второй раз в нынешнем году должен был выступать на семинарском вечере. В прошлый раз он, при­цепив бороду, декламировал отрывок из «Тараса на Парна­се» и прочел несколько шуточных сценок. Многим запомнился разговор двух крестьян:

— Человече!

— Эге.

— У тебя люлька е?

— У кого?

— У тебя.

— У меня?

— Ага.

— Е! — достал он из кармана трубку и так задымил, что преподаватели, сидевшие в первом ряду, закашлялись, а директор крикнул: «Ты, Мицкевич, не очень-то чади, не то семинарию спалишь!»

Сегодня у Кастуся новая программа, хорошо бы и одеть­ся по-новому.

Уже в сумерках, когда Минька, постукивая деревяшкой, ходил по пустому коридору и зажигал лампы, прибежал Алесь Сенкевич:

— Пошли скорей! Можно