На простор - Степан Хусейнович Александрович

что был за писака Карусь Лапоть. А в конце кон­цов, что тут особенного? Есть же такие и среди нашего брата, что пишут книги, и у меня на плечах не кочан ка­пусты, а голова...»

На дворе стреляет мороз. В окне дрожат звезды. Осто­рожно прохаживается по коридору сторож Минька, волоча свою деревяшку. Спят хлопцы. Алешкевич с кем-то разгова­ривает во сне...

«Земля наша сплошь пустая, только кое-где попадется кусок доброго поля, а то все горы, камни да песок... А хлеба редко у кого хватает до лета. Разве что найдется на селе пятеро хозяев, которые не прикупают хлеба. Ох, бедна наша Миколаевщина, и бедны наши люди, и худо им живется!»

Дальше Кастусь писал о жизни братьев Андроцких, об их беспрестанных драках, припомнил, как отсудил богатый Евхим землю у бедного Матея. «Измываются богатые над бедными. Невесело делается на душе, когда внимаешь горю и несчастью»,— закончил Кастусь.

Назавтра он перечитал написанное. Ничего вроде, да уж очень грустно! Надо вставить что-нибудь веселое. Какое-нибудь смешное происшествие. Или сказку... Ну, хотя бы ту, что рассказывал Петрусь Грихинин:

«Мы с дедом своим хорошо жили. Мне было десять лет, когда дед родился, а батьки еще на свете не было. Посеяли мы с дедом горох. Как уродил тот горох, боже ты мой милый! Пошли мы косить. Скосили, высушили, сложили в стог. Откуда ни возьмись — мышь. Как даст хвостом — опрокинула стог. А, волк тебя ешь! Ну, сложили снова, три дня складывали. За шесть недель смолотили. Ого! Дай бог каждому — целых три гарнца!»

Над тремя гарнцами Кастусь сам горько усмехнулся — той же мышке хватит до рождества.

Может, написать еще про Алесю? Нет, зачем кому-то знать о его потаенных мыслях и чувствах.

Задумался. Где сейчас Алеся? Что делает?

В раздумье он водил пером по старой газете, которой был застлан стол. Глаза остановились на коротком сообще­нии. Взял газету в руки:

«22 апреля 1899 г. крестьяне застенка Косыничи Царевской волости Слуцкого повета забросали камнями судеб­ного пристава Ферапонтова и станового пристава Колодневича, приехавших по решению мирового судьи выселять жителей с земли господина Регеля. Арестовано несколько местных крестьян и житель д. Антоновка Речицкого повета Никодим Кухарчик».

Горькая весть

Как только отлегли рождественские морозы, пришел навестить брата Владик.

Кастусь был в столярной и собирался идти обедать, когда Сенкевич отворил дверь и крикнул:

— Эй, Старик! Кончай работу! Владя пришел...

С радостью выбежал во двор. На крыльце стоял Владик в новом кожушке, заячьей шапке, в лаптях. За спиной — увесистая торба.

Немного погодя в комнате, где жил Кастусь, собрались земляки — из Миколаевщины и ближних к ней хуторов. Никто из них не был на зимних каникулах дома, и каждому хотелось услышать новости.

— Как там наши?

— Почему мой тата не приехал? — сыпались вопросы.

— Обождите вы с вашими «почему»...— сказал Ка­стусь.— Сперва посмотрим, что мама прислала. И стал развязывать торбу.

Там были пирог, гречневые блины, верещака в горшоч­ке, кольца колбасы, сало и большой каравай хлеба. По се­минарскому обычаю Кастусь сразу принялся угощать друзей.

Так что нового в деревне? — допытывался Сенке­вич.— Кто помер, кто женился?

— Никто, кажись... Да, правда, Адась Комаровский женился... Алесю взял...

— Какую? — Сердце у Кастуся обмерло.

— Воробьеву... Говорят, два дня свадьбу справляли...

Проводив брата, Кастусь взял скрипку и пошел в семи­нарию. Там, уединившись в пустом классе, играл до позднего вечера... Эх, Алеся, Алеся! Не знала и не догадывалась ты, что в тебе души не чаял один несчастный хлопец... Сидел на занятиях в семинарии и не слышал, о чем говорит учитель,— все думал о тебе...

Играл тихонько, а на сердце разливались горечь и отча­янье. Жаль было Алеси. Летом была еще вольной птахой, а сейчас? Посватался Адась, и отец с матерью долго не думали. А что думать: Комаровские пусть и не богачи, но хозяева зажиточные...

Потом он бездумно стоял у окна и смотрел, как мороз расписывает дивными узорами стекло...

Весть, принесенная Владиком, надолго выбила Кастуся из колеи. После уроков искал одиночества, на вопросы друзей отвечал рассеянно, все о чем-то думал.

— Что происходит с нашим Стариком? — добивался Сымон Самохвал.— Не влюбился ли случаем?

Кастусь отмалчивался и только ночью, когда семинари­сты спали, давал волю своим чувствам:

Никому не скажу

О печали своей.

Пусть не слышит никто

Грустной песни моей.

Весною, когда на деревьях проклюнулись желтоватые нежные листочки, а в воздухе запахло теплом, Кастуся потянуло домой. Учеба не шла в голову, писать тоже не хотелось, он слонялся из угла в угол, не находя себе места.

— Что-то наш Карусь Лапоть снова приуныл,— гово­рили хлопцы.

В субботу Кастусь отпросился у классного, взял под мышку скрипку и пешим ходом двинул в Альбуть. Хотя до Гавезны удалось подъехать, все равно дорога оказалась долгой: в Новом Свержене был поздно вечером. Не ноче­вать же — пошел дальше. Миновав Сверженскую гряду, присел на пеньке в знакомом лесу...

Ночь была темная, лишь где-то в стороне Мира время от времени вспыхивали молнии. Глухо шумел лес. У Немана, на Халаимовских сенокосах, кричали дикие гуси, бухала выпь, где-то совсем близко подавал голос куличок. Кастусь вслушивался в ночные звуки, вдыхал знакомые запахи леса, земли, первых весенних цветов. Все здесь такое родное, близкое сердцу: каждая тропинка, каждое дерево, каждый пенек... А через год предстоит распрощаться с этими местами и ехать в незнакомую школу, где его встретит шумливая детвора...

Сперва на плотине, а потом по мосту гулко протарахтела подвода. Это словно пробудило Кастуся, он поднялся и пошел по дорожке, что вела через перелаз к лесничовке.

Дома спали. За хлевом залилась лаем и тут же, узнав Кастуся, кинулась ластиться Такса. Подошел к окну, хотел постучаться, но передумал. Сел на жердь прясла, достал из футляра скрипку...

Была это песня о том, как болит юное сердце, о поры­вах души, о великой несправедливости, царящей на свете... Играл, пока в сенях не громыхнул засов и не послышался голос дядьки Антося:

— Это ты, Кастусёк, тут пиликаешь?

В ответ Кастусь врезал марш.

— А я думаю,— вышел на крыльцо дядька,— лежу и думаю: приснилось это мне или впрямь кто-то играет? И по­чему Такса забрехала и смолкла? Не иначе кто-то из своих, домашних, идет, тюкнуло мне...

***

— Что ж это ты, сынку, неважно выглядишь? — допы­тывалась мать, ставя на стол любимое блюдо Кастуся — гречневые блины с мачанкой-верещакой.