На простор - Степан Хусейнович Александрович

Яськины книги

Перед отъездом из Несвижа на каникулы Кастусь зашел в лавку Тевеля и купил на три копейки хорошей бумаги. Дома, в Альбути, разрезал бумагу, сделал три тетрадки. На обложке одной старательно, как учил их на уроках чистописания преподаватель Костка, вывел: «Из белорусской жизни», а немного пониже: «Записи ученика II класса Несвижской учительской семинарии К. Мицкевича».

Раскрыл тетрадку и задумался: с чего начинать?

За окном моросил дождь — тихий и теплый грибосей. В хате никого не было, только дядька Антось в сенях на по­роге стучал молотком: подтягивал обручи на кадке.

— Дядька,— окликнул его Кастусь,— расскажите сказ­ку... И еще: какие есть приметы к дождю?

— Проучился два года в семинарии, набрался там ума и, как дитя малое, просишь сказку. Я думал, ты мне что-нибудь расскажешь.

— Для науки это нужно.

— Записать хочешь? Что же тебе рассказать? Ну, сперва приметы. Пчелы рано садятся — к вёдру, рано выле­тают — к дождю. Если корова закинет на спину хвост будет дождь. Да, если пчелы кусаются — опять же к до­ждю. Припаривает — к грозе. Эхо по лесу идет — к хоро­шей погоде. Желна кричит — быть дождю и ветру. В общем запиши так,— посоветовал Антось.— Дождь всегда говорит: «Не пойду туда, куда просят, а туда, где косят; не пойду туда, где ждут, а туда, где жнут».

— А теперь какую-нибудь сказочку расскажите,— взял Кастусь вторую тетрадку.

— Сказку, значит? Разные бывают сказки: одни — выдумка, а другие — самая что ни есть быль... Расскажу я тебе сказку-правду. Потерялся у человека вол. Искал он его, искал, перетряхнул весь лес — нигде нет! Горе человеку. Дома работы по уши: надо пахать, сеять. Да и время проходит. «Найдется вол — дам в церковь двугривенный»,— говорит себе человек. А тут глядь — стоит вол! «А чтоб тебя волки разорвали! Это ж надо! Чуть двугривенный, как в печь, не выбросил!» Взял он хворостину да как перетянет вола: «А домой, чтоб ты подох, чтоб ты!..»

Кастусь не только записывал то, что создавала веками народная мудрость. Он и сам сочинял. Писал по-белорусски и по-русски. Но все больше склонялся к мысли, что родное слово скорее дойдет до неграмотного селянина, до сознания его детей.

Он еще больше убедился в этом, когда читал хресто­матию Филонова сестричкам Михалине, Юзе и Аленке. Девочки с интересом слушали рассказы Гоголя или стихотворения Некрасова, но многие слова и выражении были им не понятны. А каким живым огоньком зажигаются их глазенки, когда они слушают записи белорусских сказок и шутейных рассказов!

Убеждали и прибавляли веры в силу и власть родного слова две маленькие книжечки, которые подарил Кастусю Иван Мицкевич — давнишний «дарэктор» Яська, а теперь учитель народной шкалы где-то под Минском, в деревне Беларучи.

Иван заглянул в Альбуть, чтобы вместе со своим быв­шим учеником сходить по грибы. Кастусь взял лукошко и с радостью повел Яську на знакомые грибные боровины. Они прошли лощиной на Долгий Лужок, потом, срезав угол через ельник,— на Млыновшце, заглянули в березняк, где несколько лет тому дядька Антось набрел на укромное местечко и набрал севалку боровиков. Но грибов нынче было мало, и Кастусь с Иваном повернули на Липово. Вскоре вышли на дорогу, ведущую в Ласток.

— Давай заглянем к Амброжику.— предложил Кастусь.

Амброжик Демидович, он же Кубел, который теперь хозяйничал в Ластке, с радостью встретил гостей, угостил их медовухой.

По дороге домой хлопцы присели в тенечке отдохнуть. Разговорились о порядках в семинарии, про Ивановы учи­тельские дела.

— Помню, увидел я тебя, Иване, в семинарской фор­ме,— зависть взяла. А после того, как выручили вы вдову Синклету, братка ты мой, я сказал себе: «Пойду учиться на наставника...» А вот проучился два года в семинарии и вижу: никому нет дела до того, какие из нас выйдут учителя, будем ли мы разбираться в жизни, помогать людям. Мо­рочат только голову всякой Филаретовой чепухой, от кото­рой тошно делается. Знаешь, иногда кажется, бросил бы такую учебу...

— Так-то оно так, Костя, но без науки тоже нельзя. Надо научиться брать все нужное, полезное, а разную дрянь не пускать в голову. Правда, Сенкевич говорил мне, что ты нос не вешаешь, а веселишь хлопцев нашими сказками и историями... Приходи ко мне, дам почитать белорусскую книжицу, «Тарас на Парнасе» называется. Да-да, по-бело­русски написана. Так смешно — живот надорвешь

Кастусь в тот же день пошел с Иваном в Миколаевщину и принес две книжечки: поэму «Тарас на Парнасе» и сборник стихотворений какого-то Сымона Ревки из-под Борисова «Смык беларускі», напечатанный во-он где — в Познани.

— Повечеряй, сынку,— уговаривала мать.— Хоть летом не суши мозги книгой... А то даже с лица спал...

— Мамочка, такая книга, знала бы ты... Послушай только:

Ці знаў хто, братцы, з вас Тараса,

У палясоўшчыках што быў?

На Пуцявішчы, у Панаса,

Ён там ля лазні блізка жыў...

Чуць золак — ён стрэльбу за плечы,

Заткне сякеру за паяс,—

Заўсёды ходзіць бор сцярэгчы

І птушак біць з ружжа Тарас...

— Гляди, сынку, как ловко написано,— давалась диву мать.— Ай-яй-яй, сдается, вижу того полесовщика, как он идет обходом по панскому лесу вроде батьки твоего или Влади.

Интересная была и книжка «Смык беларускі». Правда, Кастусь хуже разбирал латиницу, но помаленьку приспо­собился. Всю ночь просидел он над книгой, снова и снова перечитывал стихи Сымона Ревки. Кто он такой, этот Ревка, что осмелился писать по-белорусски? Где он живет, если печатает стихи в далекой Познани? Похоже, что свой,— хорошо знает жизнь здешнего селянина.

Чаму цёмны, мужычок?

  — Бо пад цёмным сяджу.

Чаму бяздомны, мужычок?

  — Во чужога гляджу.

Чаму хіцёр, мужычок?

  — Бо дурны, як варона.

Чаму умёр, мужычок?

  — Уцякаў ад «закона»!

Читал Кастусь эти простые и правдивые строки, и ему самому хотелось написать про крестьянскую жизнь, про трудную лесниковскую службу.

***

Но в тот вечер Кастусь не написал стихов про отцов­скую службу. Случилось так, что по дороге из Нового Сверженя заглянул в лесничовку давнишний сосед Гришка Бе­лый — щупленький мужичонка лет пятидесяти, в полотняной рубахе неопределенного цвета и домашнего «сук­на» портах.

Гришку знала вся округа как словоохотливого и весе­лого человека, никогда не падавшего духом. Жилось ему нелегко: на семью из восьми едоков у него было всего две десятины песку в Концеволоках. Когда-то он немного подра­батывал в