На простор - Степан Хусейнович Александрович

Несвижская бурса

Бежали дни, проходили месяцы, и вот — первые экза­мены. Учащиеся подготовительного класса не знали розды­ха: занимались по 6-8 уроков. После обеда осенью и ве­сной — практические занятия по садоводству и огородни­честву, зимой — гимнастика, музыка и столярное ремесло... Кастусь все время ждал чего-то необычного, интересного и загадочного, что связывалось в его представлении с семи­нарией. А тут царила серая будничность, надо всем витал суровый дух бурсы, монастыря и солдатской казармы. Мо­настырскому режиму молодой семинарист Мицкевич нахо­дил оправдание: дисциплина, конечно, нужна, иначе в семи­нарии не будет никакого порядка. Однако он не мог взять в толк, почему так грубо и пренебрежительно относятся пе­дагоги к своим воспитанникам — будущим учителям. Быд­ло, олух, балбес, лапотник, турок — каких только кличек ни сыпалось на головы бедных семинаристов!

На хорошем счету оказались те, кто был покорен и заискивал, умел держать руки по швам, издали снимал шап­ку, мог не только вставить на каждом слове «соизвольте», «покорнейше благодарю», «честь имею», но и шепнуть на ушко...

Однажды Кастусь даже слышал, как директор поучал Лычковского:

— Что это вы, батенька, запанибрата с мужиками? Их надо держать вот так! — сжал Мелиоранский кулак.

И все же Кастусь еще не совсем разочаровался в семинарии. Он утешал себя тем, что так неуважительно относятся к прапаранде — учащимся подготовительного класса, а в дальнейшем отношение будет иным. Была еще и надежда, что в старших классах и учебные предметы пойдут более интересные: педагогика, дидактика, психоло­гия, логика, ботаника, зоология, анатомия, гигиена, мине­ралогия.

Но пришел в первом классе Мелиоранский на урок психологии и стал сыпать:

— Стремление к цивилизации, живой и ясный интел­лект, импульсивная воля, здоровый рационализм, а с другой стороны — ирония рядом с экзальтацией, скептицизм и легковерие, индиферентизм и революционный дух, который в последнее время, как эрозия, разъедает моральные устои общества, прогресс индустрии и физиологии — все это ведет к кризису психического единства нации.

Семинаристы безмолвно сидели, слушали, разинув рты и напрягая уши, но до их сознании почти ничего не доходило!

Еще хуже с законом божьим. Уроки попа Бонч-Богдановского были каждый день. В семинарии детально изучались истории старого и нового заветов, катехизис, церковный устав, русская церковная история и краткая история христианства. Основным учебником по закону божьему был «Православный катехизис», составленный митрополитом Филаретом еще в начале XIX века.

Кастусь и другие семинаристы дома и в начальной школе зубрили книгу Филарета «Начатки христианского право­славного учении». «Начатки» у многих сидели в печенках: чтобы одолеть их, пришлось в свое время немало пролить слез, не раз отведать «березовой каши», отстоять на коленях и углу на горохе или на гречке...

Однако пресные и черствые «Начатки», библейской «мудростью» которых упорно дурманили наставники дет­ский ум, казались в сравнении с «Православным кате­хизисом» простенькой и доступной книгой. Катехизис же Филарета — это дремучий лес с пнями-выворотнями и глу­бокими ямами, через который гнали семинаристов с завя­занными глазами. Ради чего их гнали через этот лес — никто не знал. Знали одно: надо зубрить эту бессмысленную и невнятную писанину, иначе не получишь стипендии, а в конце обучения — диплома учителя. Пробиться сквозь чащу архаизмов и трудных для понимания церковнославянских оборотов не помогали семинаристам ни два толстенных тома Солертинского (в семинарии его называли СортирскиЙ), ни учебник Рудакова...

Отсидев день на уроках, а вечером начитавшись Филаретовых мудрствований, семинаристы слонялись по ком­нате, особенно во время подготовки к экзаменам, как травленые тараканы; их головы, нашпигованные поповской заумью, пухли и тупели.

Кое-кто из учащихся не выдерживал такой жизни и оставлял семинарию, другие, набравшись терпения, покорно несли свой крест. И лишь небольшая горстка наиболее способных и сильных духом критически смотрела на семи­нарскую науку и ждала, когда же они получат право работать по-своему.

Кастусю учение давалось легко, он много читал, многие стихотворения русских поэтов знал на память. Это часто помогало и выручало. Он даже находил время уединиться где-нибудь в пустом классе и писать. Из-под пера рождались строки чаще на белорусском, иногда на русском языке, но неизменно невеселые, как само семинарское житье-бытье:

Душно, мрачно за стенами,

Утомили они взор.

Надоело за скамьями;

Душа рвется на простор.

И она, душа, иногда вырывалась-таки на простор. Од­нажды Кастусь, его тезка Болтуть, Сымон Самохвал, Алесь Сенкевич и Алексей Алешкевич уговорились устроить ночью вылазку в город. Как только в их комнате все уснули, хлоп­цы вылезли через окно (у дверей сидел безногий Минька) и тихонько подались через сад на улицу.

Теплая майская ночь пьянила густым ароматом цвете­ния — в самом цвету были сады. На сумеречном небе сияли звезды, ковш Большой Медведицы висел над княжеским парком и костельными башнями.

Городок спал. Семинаристы миновали площадь, где ря­дом с каменным зданием бывшей ратуши выстроились в ряд еврейские лавчонки, и направились к замку. По пути здесь и там встречались им парочки влюбленных.

Весна! Весна!

Хлопцев охватило какое-то радостное возбуждение, хо­телось шутить, запеть. Дыхание весны окрыляло, звало в неведомые дали. Возможно, это чувство пришло оттого, что они сорвались с привязи, дохнули простором и никто из преподавателей не видел, как разгуливают себе перед самым экзаменом пятеро семинаристов. А может быть, это просто рвались и просились на волю молодые силы, которым стало невмоготу в душных стенах семинарии...

Хлопцы миновали громадину костела, свернули по аллее направо, прошли еще немного, а потом, не сговариваясь, сели прямо на траву у дороги.

Из-за шпиля замковой башни показалась горбушка ме­сяца, и всю округу залил серебристый свет. Он лег на зеркальную гладь озера, на грозные и величественные стены замка, на вековые дубы и клены, живописно обсту­пившие памятник седой старины.

Где-то неподалеку крикнула сова, потом на замковой башне пробили часы.

— Бо-о-м! Бо-о-ом! — разнеслось в ночной тишине.

Семинаристы молча любовались открывшейся им сказо­чной картиной. Они без слов понимали друг друга, понимали песню, звучавшую в их сердцах.

— Смотрите! Светает! — показал Кастусь на восток, где поредел мрак и гасли звезды.

Когда первые лучи солнца позолотили замковые башни и верхушки деревьев, хлопцы неохотно двинулись назад в бурсу.

Новый учитель и его просьба

— Поелику-поколику... Тьфу! Очуметь можно! — С эти­ми словами Алешкевич швырял под койку ненавистный катехизис, садился на подоконник, клал подбородок на колени и с каким-то особенным чувством заводил:

Каб то мне зранку-у

Гарэліцы шклянку-у

I тытуню люльку-у,

Дзяўчыну Ганульку-у...

Переведя дух, выходил на полную силу своего красивого голоса:

Гарэліцу піў бы,

А люльку курыў бы,

Ганульку маладзеньку

Да