На простор - Степан Хусейнович Александрович

Чтобы прогнать такие мысли, Кастусь стал поглядывать, не идет ли отец. Что-то его долго нет. Рядом стояла еще подвода и возле нее — носатенький щуплый паренек тех же примерно лет, что и он. Будущие семинаристы разгово­рились.

К возвращению отца Кастусь уже знал, что щупленького зовут Константин Болтуть, родом он из Кривошина — деревни где-то под Ляховичами.

— Все в порядке. Пошли в бурсу,— сказал Михал.

Отец взял сундучок, Кастусь — оставшиеся узлы. Мино­вав чистенький дворик, они свернули за угол семинарии. Там под кленами и липами стояло старое кирпичное здание, бывший монастырь. На крыльце их встретил сторож — седенький дедок на ноге-деревяшке. Михал на ходу в суме­речном коридоре шепнул ему на ухо несколько слов и сунул в руку двугривенный.

— Милости прошу, вот сюда! — Дедок отворил дверь.

В большой комнате стоял длинный крашеный стол, а по обе стороны его выстроились железные койки разных цветов и фасонов. Справа и слева от стола возвышались две круглые печки, словно закованные в черную блестящую жесть, в углу под вешалкой стояло несколько табуреток. Было в комнате бедно и неуютно, но довольно чисто.

— Иди, голубе, сюда...— простучал по полу деревянной ногою сторож.— У окна оно бывает холодновато, а вот тут в самый раз. Печка близко и сенник мягкий...

Не успел Кастусь толком осмотреться, как в комнату вошли еще два семинариста: тезка, с которым он познако­мился у подводы, и за ним какой-то верзила.

— Здорово, братцы! — весело пророкотал верзила, сбрасывая с плеч торбу.— Пока пешедралом притопал из Слуцка, приустал малость. Алексей Алешкевич! — протянул он руку Михалу и обоим Кастусям.

Тезки с интересом и удивлением смотрели на Алешкевича. Перед ними был настоящий богатырь: высокий, плечистый, похожий с лица на цыгана. Черная копна волос, только глаза голубые...

Кастусь проводил отца и едва собрался пойти назад, как подъехали земляки Сымон Самохвал и Алесь Сенкевич, с которыми он два года назад учился в Миколаевщине в школе. Сразу отлегло на душе: со своими хлопцами в семи­нарии не пропадешь!

Земляки обосновались в одной комнате с Кастусем. На­говорившись, они развязали свои торбочки и присели к сто­лу. Кастусь пригласил Алешкевича и Болтутя.

— Нет, спасибо, хлопцы. Я перед самым Несвижем перекусил,— отказался Алексей, а Болтуть достал баночку меду и присоединился к новым знакомым.

Но тут в комнату ввалились три старших семинариста. Увидев на столе мед, один из них, курносый рыжий парняга, грозно крикнул:

— Гэй, вельзевуловы дети, вытряхивай торбы! Все слад­кое и вкусное — сюда!

Хлопцы робко переглядывались и не знали, что делать: отдавать жалко и перечить старшеклассникам боязно. Ры­жий протянул уже руку к баночке, но тут произошло нечто неожиданное: Алешкевич спокойно встал и сунул непроше­ному гостю под нос пудовый кулака

— А это ты нюхал?.. Да я из тебя дух выпущу!..

Рыжий растерянно попятился, а потом резво вышмыгнул в дверь...

Вечером в комнату, где устроились новички, вошел Ан­тон Мороз — русоволосый семинарист в форменной одежде. В руках у него были сундучок с вещами и связка книг.

— Принимайте, хлопцы, в свою компанию! — весело сказал Антон.

Новички уже знали, что семинарист третьего класса Мороз назначен в их комнату старшим. Кастусь, Сымон Самохвал и Алесь Сенкевич были рады: старший — их земляк, они даже немного знали его. Когда хлопцы учились первый год у Корзуна, Антон, к тому времени уже окон­чивший школу и готовившийся поступать в семинарию, иногда приходил писать диктовки.

— О, да тут вся Миколаевщина, вижу, собралась,— радостно улыбнулся Мороз и, обращаясь к Кастусю, доба­вил: — Встретил твоего батьку. Наказывал, чтоб я не давал тебе потачки... Так что, брате, смотри!..

***

В класс вошли директор семинарии — статский советник Павел Дмитриевич Мелиоранский и двое учителей: один низенький, лысоватый, второй — худой и высокий.

Кастусь первый раз так близко видел директора. Это был довольно симпатичный мужчина лет сорока пяти, в меру упитанный, высокий и стройный. Был он в черном костюме, на груди сияли ордена Владимира, Станислава и Анны. Мелиоранский внимательным взглядом окинул учащихся и сказал:

— Господа семинаристы! Вы вступили в храм науки... Этот храм является верным оплотом православной веры на многострадальных исконно русских землях, где поднимает голову гидра латинианства, непокорства и смуты...

Директор говорил долго, возвышенно, красиво, но... не­понятно. В его речи были слова о необходимости образо­вания, об общественном призвании и долге учителя, о поль­ских интригах среди населения Северо-Западного края...

— Диплом, каковой даст вам наша семинария, откроет перед вами счастливую возможность идти стезею воинст­вующего, подлинного христианства, верного служения батюшке-царю и нашей дорогой отчизне...

Кастусь со вниманием слушал речь директора, но звуч­ные слова влетали в одно ухо и вылетали через другое, а в голове оставалась какая-то муть...

Наконец официальная часть завершилась, и Мелиоран­ский принялся знакомить учащихся с преподавателями:

— Ваш классный наставник коллежский советник Лев Климентьевич Лычковский, он же преподаватель физики, арифметики, землемерного дела и линейного черчения... Прошу любить и жаловать...

Низенький учитель в форменном вицмундире с широки­ми погонами и орденами Станислава и Анны в петлице забавно поднялся на цыпочки и повел лысой головой.

— Преподаватель русской словесности и церковносла­вянского языка Николай Семенович Богоявленский...

Высокий по-военному прищелкнул каблуками и выгнул в поклоне спину.

После перерыва Богоявленский снова пришел в класс. Развалился в кресле и с какой-то леностью, не спеша начал вызывать по списку. Каждый вставал за партой, учитель рассматривал его минуту-другую, потом взмахивал рукой, что означало: «Садись!»

Окончив эту церемонию, он прошелся по классу с глубо­комысленным видом, руки за спиной. Затем подошел к столу, развернул стул, оседлал его, положил худые, длинные руки на спинку, провел ладонью по лицу и мрачно сказал:

— Кто из вас был домашним учителем, или, по-вашему, дарэктором? Встаньте!

Поднялся почти весь класс.

— Хорошо! Садитесь! Вот ты скажи мне, пожалуйста, сколько лет был этим самым... дарэктором?

— Три зимы,— бойко ответил паренек, к которому об­ращался Богоявленский.

— Расскажи, братец, как ты учил.

— Ну... как? — Хлопец растерянно почесал неровно остриженную ножницами голову.— Учил читать, писать, складывать и отнимать. Молитвам учил...

— И как же ты учил складывать?

— А так: два да два — четыре, четыре да два — шесть, шесть да два — восемь,— простодушно объяснял ученик.

— Х-хи! — прыснул учитель. — Теперь скажи мне: ты