На простор - Степан Хусейнович Александрович

Да, были люди в наше время.

Не то, что нынешнее племя.

Богатыри — не вы!

Учитель снова провел рукою по лицу и спросил:

— Как вот ты понимаешь слово «богатырь»?

— Ну, это тот, у кого много земли, коров и добрая ха­та,— смело ответил ученик.

Богоявленский зашелся от хохота, но ученики молчали: они, дети белорусской деревни, по-своему понимали это русское слово. Тогда учитель ткнул пальцем в Алешкевича:

— Подойди к столу!

Алексей несмело вышел вперед и стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Смотри! Вот он — богатырь

— Какой я богатырь! — смутился здоровила.— У моего отца всего две десятины, одна корова, а конь весною пал...

— Что?! Садись олух! — вызверился учитель и хватил кулаком по столу.— Я выбью из вас хамскую, мужицкую мову! Поступил в семинарию, хочешь стать учителем — забудь как говорят в твоей деревне, как говорят мать и отец! Они в школу не ходили, книг не читали... А вы пришли сюда, чтобы научиться культурной речи!

Богоявленский орал на семинаристов, едко высмеивал местные слова и выражения. Кастусь слушал его и думал: «И тут есть свой Корзун...»

А с каким злорадством учитель наставил за первый же диктант почти половине учеников «колов» и двоек! Новички-семинаристы не были, известное дело, особыми грамотеями, а тут еще преподаватель подобрал трудный и заковыристый текст. Будто нарочно хотел припугнуть и тем самым взять в узду бедных школяров.

— Алешкевич! — раздавал Богоявленский тетради.— Бери... Четыре!

Алексей удовлетворенно улыбнулся и раскрыл тетрадь. Двойка!

— О-о, покажи, покажи! — с завистью потянулись хлоп­цы к его тетради.

— Цвай! — показал Алексей два пальца.

— Филипович. Пять...

— Самохвал. Два...

— Мицкевич...

У Кастуся замерло сердце.

Учитель перелистывал тетрадь:

— Два...

Кастусь чужими руками взял тетрадь: четыре!

Вскоре ученики догадались, как нужно понимать назы­ваемые баллы: у Богоявленского все было шиворот-навы­ворот.

Новички дружно невзлюбили Богоявленского, не был исключением и Кастусь. Особенно возросла неприязнь по­сле одного случая.

В семинарии было заведено, что на преподавателя русской словесности возлагались обязанности библиотека­ря. Он учит литературе — пусть он и книги выдает семи­наристам. Ему и карты в руки.

Кастусь и другие любители чтения уже на первой неделе занятий не раз подходили к двери, на которой висела табличка с надписью: «Библиотека». Потянут за ручку — заперто. Только в октябре открылась наконец заветная дверь.

Глянул Кастусь — и глаза у него разгорелись. Столько книг! Яська не преувеличивал: целая комната была застав­лена полками и на каждой книги, книги.

Ну, что смотришь? Эту читал? — протянул Бого­явленский тоненькую книжечку Ивана Данилина «Перед праздником».

— Нет, не читал... А еще бы что-нибудь...

— Вот бери и ступай! Читака нашелся!

Кастусь за вечер прочел книжку, которая не очень ему понравилась, и принес назавтра сдавать.

— Николай Семенович, дайте мне, пожалуйста, стихи Кольцова или Некрасова...

— Гм, пиит выискался...— недовольно бормотнул биб­лиотекарь.— А ты уроки выучил? Нечего глупостями зани­маться! На, лучше эту читай! — швырнул учитель семинари­сту «Исторические повести» Чистякова.

Однако Кастусь настоял на своем и выпросил в придачу еще томик стихотворений Кольцова.

Назавтра Богоявленский вызвал Кастуся и давай гонять по грамматике. Пока он задавал вопросы по фонетике и мор­фологии, хлопец отвечал хорошо: выручал учебник Говоро­ва, который Кастусь знал назубок. Когда же перешел на синтаксис, дело застопорилось.

— Что, Мицкевич, не знаешь? А читаешь с разбором. Ви-ирши ему подавай! Вот я тебе сейчас изображу гусака...

Правда, гусака — двойку — учитель не поставил, но на сердце у Кастуся залегла обида: что ж тут плохого, что он любит читать?

Полной противоположностью Богоявленскому был клас­сный наставник Лев Климентьевич Лычковский. Ему, кре­стьянскому сыну, еще в семидесятые годы удалось окончить ту же Несвижскую семинарию, а потом даже попасть в Ви­ленский учительский институт. Выбился в люди Лычковский без всякой протекции и помощи, исключительно благодаря своим трудолюбию и упорству. Не раз на голодный желудок ложился спать, ходил с протертыми локтями, был репетито­ром, писцом в канцелярии. Но своего добился... Потому он любил охочих до учебы и старательных семинаристов и терпеть не мог франтов и лодырей, которых пренебрежи­тельно называл свистунами.

Человек мягкий и доброжелательный, Лычковский, вхо­дя в класс, широко улыбался и, потирая руки, вопрошал:

— Есть ко мне какие-нибудь претензии? Нет?..

Дело в том, что классный наставник не только отвечал за успеваемость и поведение семинаристов, но и распоря­жался их стипендией. Казна выплачивала каждому учаще­муся в год 95 рублей, которые классный получал равными частями — в начале каждой учебной четверти. Получив 23 рубля с копейками на человека, он половину суммы сразу вносил в семинарскую артель, которая ведала столованием.

За оставшуюся сумму нужно было экипировать ученика, одеть, обуть и несколько рублей оставить про запас на непредвиденные расходы. Для учета у каждого семинариста имелась на руках личная приходно-расходная книга, куда классный заносил свои записи, на основе которых отчи­тывался в конце года перед директором. Надо сказать, это была нелегкая и довольно хлопотная обязанность...

В первый же день занятий Лычковский повел своих подопечных на примерку к портному Хавкину и шапочнику Гольдвассеру.

Спустя неделю-другую семинаристов-новичков было не узнать. Вместо посконных рубах и сермяжных свиток на них красовались красные сатиновые косоворотки, синие су­конные брюки, черные шапки с круглым верхом, а на широкой пряжке ремня сверкали буквы «НС» — Несвиж­ская семинария.

— Ну, стало быть, нет ко мне вопросов? — переспра­шивал Лычковский.— Хорошо, начнем урок...

Семинаристы неохотно учили арифметику, геометрию и физику, которые преподавал Лычковский в подготовитель­ном классе, и, чтобы оттянуть опрос, Петрусь Жук или Василь Хмелевский поднимали руку:

— Лев Климентьевич, а что это у вас за медали?

Ученики знали от старших хлопцев, что их классный до смешного дорожит орденами Станислава и Анны третьей степени, полученными за многолетнюю службу, и любит по­хвастать своим чиновничьим рангом. И Лычковский с пылом и гордостью рассказывал, за что он удостоился наград, высчитывал на пальцах, когда получит орден Владимира и чин статского советника...

Так проходило минут пятнадцать. Наконец мучитель спохватывался и раскрывал журнал:

— Алешкевич! Иди докажи нам теорему...

Слуцкий богатырь выходил к доске, морщился, хлопал глазами и... молчал.

— Ну, что ты сгорбился, как не знаю кто? Бери мел и доказывай теорему... Не выучил?

— Я... я... это у меня с перепугу,— отвечал Алексей под громовой хохот семинаристов, хорошо знавших причину «перепуга»: Алешкевича вызывали накануне и к сегодняш­нему