На простор - Степан Хусейнович Александрович

— Браток ты мой! Разные и наставники бывают. В Свержене когда-то был Кондратенко... Век в корчме пропадал и под забором валялся, как собака... А надо с чем-нибудь к нему — без маленькой и не суйся...

— Что мне тот сверженский учитель! — чуть ли не плача, проговорил Костик.— Я вот наших семинаристов вижу...

— В семинарию хочешь? — вздохнула мать.— Высоки там пороги — не под наши ноги... Ты же знаешь, какие мы с твоим отцом богатеи.

— В семинарии казна кормит и одевает,— вставил свое слово дядька Антось.— Раз уж Костик так настаивает, пускай идет. Хлопец он толковый, наставник из него выйдет что надо.

С того дня дядька Антось и Владик в шутку звали Костика и Алеся не по имени, а с учетом будущей профессии:

— Эй, кондуктор, принеси ведро воды!

— Будьте любезны, пане наставник, отведать блинов!

Алесь был горд, что его так называют, а Костик него­довал и огрызался. Особенно он разозлился, когда как-то раз Алесь нарисовал его в красной рубахе, в большой черной шапке, со скрипкой и книгами под мышкой да еще снабдил рисунок надписью: «Семинарист Рысь».

Костик набросился на брата с кулаками, в клочья изо­рвал рисунок.

— Что это ты взбесился? — успокаивала его мать.— Как же ты будешь наставником такой злющий? Рысь! Ни дать ни взять — Рысь!

Мимоходом оброненное когда-то дядькой Антосем срав­нение подхватили братья, и кличка Рысь надолго пристала к Кастусю. Она, возможно, так не прижилась бы, если бы он меньше злился. Владика и Алеся это подзадоривало, и они не упускали случая задеть его за живое. Сколько было смеху, когда однажды подошла маленькая Аленка и теребя Костика за штанину, стала просты

— Лысь, ласскажи сказку...

Костик гаркнул на сестренку, та с плачем бросилась искать защиты у матери.

— Нехорошо, пане наставник, ребенка обижать,— смеялся дядька Антось.

Костик припомнил, что кличкой своей он обязан дядьке, и стал прикидывать, как ему отплатить.

Случай представился только осенью.

Зашел к ним в лесничовку по какому-то делу тот самый Рысь, от которого все и пошло,— Янка Андроцкий. Пото­птался в хате и спрашивает:

— Где ж это дядька Антось?

— Жито молотит,— ответил Костик и повел Андроцкого в гумно.

Мужчины закурили, разговорились. Антось расспраши­вал про деревенские новости. А Костик вился возле них, пробовал молотить, разбрасывал снопы, а потом принялся кувыркаться на них. Дядька Антось не стерпел и прикрик­нул на племянника:

— Ты что мне тут игры устроил. Марш отсюда, Рысь!

И только тут спохватился: рядом сидел человек, которо­го тоже звали Рысь.

— Не обижайся, браток,— оправдывался Антось перед Янкой.— Это ж наши так Костика обзывают.

После того как дядька попал в неловкое положение, он больше не вспоминал злополучную кличку, и она стала мало-помалу забываться.

«Еще один Мицкевич...»

Два года готовился Кастусь к поступлению в Несвижскую учительскую семинарию.

Правда, если говорить точнее, то не два года, а две зимы. Чуть сойдет снег — и уже до поздней осени забрасывай книги: хватает другой, более неотложной работы!

Отец вечно занят: то в обходе, то выслеживает для панов глухарей или лося, то везет в замок рыбу или уток. К тому же в последнее время он стал прихварывать. Болела голова, иногда жаловался на рези в животе, пил соду и какие-то лекарства. Уже не заглядывал Михал к Хруме, ходил оза­боченный и понурый. Ссутулился, в черной густой чуприне вдруг пробилась седина. Все чаще и чаще отец присажи­вался к столу и, уронив голову на скрещенные руки, думал горькую думу, вздыхал.

— Что это ты как не в себе сегодня? — спрашивала Ганна.

— Нездоровится, мать. Ослаб, сердце недоброе чует...

— Вот забрал себе в голову... Обойдется как-нибудь, Михалка...

На службе отца замещал Владик. Алеся дома уже не бы­ло: уехал в Донбасс, на станцию Красновка. Кастусь помогал дядьке Антосю управляться по хозяйству. Засевал поле, косил, привозил дрова, ездил на мельницу. Даже так наловчился жать, что почти не отставал от матери и дядьки. А выпадал свободный часок — садился читать или шел по грибы.

Зато зимой целыми днями не вставал из-за стола. Го­товился вдумчиво и старательно. Перерешал все задачи не только из задачника Евтушевского, но и из учебника Малинина и Буренина. Усердно учил грамматику К. Говоро­ва, в которой скучные правила иллюстрировались замеча­тельными примерами из стихотворений Пушкина, Лермон­това, Некрасова, Кольцова, Никитина и других русских поэтов.

Поздняя осень. Грачи улетели,

Лес обнажился, поля опустели,

Только не сжата полоска одна...

Грустную думу наводит она.

Костик выписывал такие строки в свою тетрадку и заучи­вал наизусть. Жаль только, что эти стихотворения в грам­матике были напечатаны не полностью и обрывались на самом интересном месте.

***

Кастусь сидит над книгой...

Заглядывает в окно месяц, бросает на пол зеленоватым отблески. Время от времени доносится с улицы гулкий треск. Это стреляет мороз. В морозных узорах на стекле Кастусь продышал глазок и нет-нет да и выглянет в него. В лунном свете хлев и гумно, утопающие в сугробах, даже сосны, за­порошенные снегом, кажутся какими-то не такими, как обычно,— маленькими, приземистыми. Мерцают звезды; побле­скивают, переливаются разными цветами снежинки...

Все уже спят, только мать убаюкивает на печи малень­кого Юзика, который сегодня никак не угомонится, и шепо­том рассказывает ему какую-то сказку: про мальчика, кото­рого до первых петухов не брал сон...

На Кастуся смотрит со стены человек с вьющимися воло­сами, с бакенбардами, с пестрым платком на шее. У него высокий лоб, в больших глазах раздумье и озабоченность. Это Пушкин. Портрет знаменитого русского поэта дядька Антось купил минувшей осенью в Несвиже у какого-то богомаза. Они с Кастусем смастерили дубовую раму и по­весили портрет на стене, отделяющей горницу от кухни.

Кастусь долго любуется великолепием зимней ночи. По­том откладывает книгу, и сами собою рождаются, текут строки... Правда, может случиться так, что завтра перечи­тает он свое стихотворение и листок полетит в печь. Так бывает часто...

Когда приезжали на зимние каникулы семинаристы, Ка­стусь на два-три дня уходил в деревню. Интересно по­слушать новости, можно взять у хлопцев почитать какую- нибудь книгу. Он давно видел себя семинаристом, ему хотелось знать, как выглядит бурса, какие там, в семина­рии, наставники. Наслушается разговоров обо всем этом, и легче на сердце.

Жаль, каникулы проходят быстро, семинаристы возвра­щаются в Несвиж, а он опять остается тосковать