На простор - Степан Хусейнович Александрович

Костик с Алесем остались вдвоем.

Учился Костик хорошо: тихо сидел на уроках, внимательно слушал учителя. Корзун даже раз-другой похвалил его.

Однажды учитель вызвал к доске Петруся Демешку и обращаясь к классу, сказал:

— Вы, дети, пока не записывайте. А ты, Петрусь, слу­шай и пиши.

Петрусь написал то, что услышал: «В деревне волки церковь съели».

Костик уже знал, что учитель любит задавать заковыристые вопросы.

— Кто исправит две ошибки? — обвел класс взглядом учитель.

Костик подошел к доске:

— Слово «волки» нужно писать с большой буквы и вместо «съели» — «из ели». Тут говорится про елку.

— Молодчина, Мицкевич! — одобрительно улыбнулся Корзун.

Однако учитель не только хвалил Костика. Однажды ои заставил его краснеть перед всем классом. Писали раасказ по рисунку. А рисунок был такой: измученные, оборванные мужики волоком тащат баржу. Костик косил глазом на рисунок и старательно писал. Николай Феофилович ходил по классу и следил за тем, чтобы ученики не списывали друг у друга.

— Что это за слово? — сердито ткнул он пальцем Костику в тетрадь.

— Волэ...

— И что ж это, пане мой, такое? — прямо затрясся oт негодования учитель.— С чем это «волэ» едят?

Корзун был сыном шляхтича-арендатора из-под Копыля. Родители его с горем пополам говорили по-польски и всячески унижали мужиков и мужичью мову. Домашняя закваска выстоялась в стенах Несвижской семинарии, где преподаватель русской словесности на каждом шагу сдирал местную шелуху, как он говорил, с речи будущих учителей. Приехал Корзун в Миколаевщину убежденным противни­ком белорусской «мовы», особенно резал его слух здешний говор:

— Что это за волэ, снопэ, панэ? Разве нельзя научиться говорить по-человечески — волы, снопы, паны? Эх, темнота!

Кто виноват?

Над уроками Алесь сидел мало: только повернется в хате и скорей на улицу. Костик еще читает учебник или решает задачи, а брат уже стучит в окно:

— Выходи скорей!

На этот раз Алесь вбежал в хату и еще с порога крикнул:

— Костэн, пошли! Возле Мовши Карусь Дивах лежит.

Хлопцы побежали к Неману, где у дороги в Свержень стояла корчма Мовши. Там уже собиралась толпа, вились дети, без которых не обходится ни одно происшествие. Карусь лежал навзничь посреди улицы и что-то мычал себе под нос.

— Давай, Карусь, громче, а то не слышно твоей песни,— выкрикнул кто-то из толпы.

Пьяный зашевелился, попытался встать, но ноги не слу­шались его, голова тянула вниз, и он снова упал на песок. Потом сел, осоловело осмотрел людей и сипло затянул:

Ой па рэ-э-чцы па бы-ы-стра-ай

Станавы-ы ехаў пры-ы-стаў...

Умолк, перевел дух и продолжал:

А за ім пісьмавадзіцель —

Страшэнны грабіцель...

И вдруг запел на другой лад:

Ішоў Тодар з Тадораю,

Знайшлі лапаць з абораю.

Ой ты — Тодар, я — Тадора,

Табе — лапаць, мне — абора.

Карусь пел и в такт песне двигал ногою.

Кто знает, сколько длилось бы это представление, да тут пришла тетка Магда — жена Каруся.

— Ах ты, обормотище, будь ты неладен! — схватила она мужа за шкирку и поставила на ноги.— Лодырь ты несчастный... Чурбан ты окаянный!.. Уже с ума спятил, от дома отбился! И когда только успел нализаться?

Толпа хохотала, потешалась над Карусем и теткой Магдой.

Было в деревне еще одно место, где тоже на потеху собирались люди и где уже несколько раз побывали Костик с Алесем: на Свиной улице возле хаты, в которой жили братья Степан и Янка Андроцкие. Оба небольшого роста, оба злые и драчливые, как петухи. Одно, что их разнило: Степан был глуховат, а Янка подслеповат. Степан имел кличку Шолом, а Янка — Рысь.

«Ростом не вышли, а злости полные кости»,— говорили о них соседи.

Андроцкие часто смешили своих односельчан: жены их в ссоре — Степан с Янкой сцепятся, дети не поладят — опять драка. И смех и грех было видеть, как братья ни за что ни про что катались по земле, пускали друг дружке кровь, а то и норовили схватиться за колья.

Костик приходил домой, ложился спать и долго думал: «Отчего так напивается Карусь? Да и один ли Карусь. Чего дерутся Янка со Степаном? Кто в этом виноват?»

Иной раз Костик с Алесем в воскресенье или в праздник шли на вечеринку. Правда, в хату, где пиликала скрипка и бухал бубен, их не пускали. Они, как и другие мальчишки, отирались на дворе, под окнами.

Костик, бывало, заглядывал через окно в хату, где танцевали хлопцы и девчата. Его интересовали музыканты. Высокий и тощий дядька в жилетке, с лысой головой и седы­ми короткими усами стоял у печи. Костик не спускал с него глаз, следил за каждым движением: в руках у лысого была скрипка, голос которой рождал в сердце то искристую радость и задор, то грусть и беспокойство... Слушая скрип­ку, Костик вспоминал Альбуть, песни жаворонков, шум леса, журчание речушки, шмелиный звон...

В один из таких походов кто-то предложил:

— Айда, хлопцы, посмотрим, что Баландиха делает.

Задами направились туда, где в темноте цветился волчьим глазом огонек. По дороге угодили в сухой репейник, перелезая через чей-то забор, поломали жердку.

— Тихо вы, черти! — шепнул Петрусь Демешка.— Кто-то идет...

Впереди виднелись два силуэта, слышны были тихие женские голоса. Женщины свернули на тропку к хате старой Баландихи. Хлопцы, затаясь, посидели на меже, а когда в сенях изнутри звякнула щеколда, пробрались к окну.

На припечке горел осмол, бабка Баландиха мешала лож­кой в чугунке и шамкала беззубым ртом. Дверь из хаты в сени была не закрыта, и хлопцы услыхали ее голос:

— А не он ли это, чтоб его так да этак, говорил, буд­то я ведьма?

У порога стояли две молодицы: одна в полушубке, вторая в длинной, должно быть, мужниной суконной свитке.

— Что вы, тетка! — оправдывалась та, что в полушуб­ке.— Мой же Порфиль такой тямтя-лямтя. Он ни в жисть так не скажет про вас... Может, это другой какой-нибудь Порфиль говорил...

А еще немного погодя хлопцы услыхали:

— Послюни палец, обведи вокруг больного места и го­вори: «Добрый день тебе, лишай, иди свиньям помешай!» Спать будешь ложиться — делай то же самое, но говори иначе: «Доброй ночи, лишай, иди свиньям помешай!»... А ты чья же будешь, моя голубка? Что у тебя болит?

— Душа болит,— ответила вторая молодица и за­плакала.

— Это дочь дядьки Мартина,— принялась объяснять молодица в полушубке.— Так вот у нее,