На простор - Степан Хусейнович Александрович

Привыкли за год, обжились, затеяли подновить лесничовку. На дворе лежало с десяток бревен — зимой привез­ли из лесу. Решено было заменить нижние венцы, подла­дить окна, перекрыть крышу. Нежданно в середине мая стряслась беда.

Отец с Владиком в тот день пошли в лес: один на от­бор — отбирать вместе с объездчиком Абрицким делянку под вырубку, а второй — вместо отца в обход. Немного погодя и дядька Антось поехал поднимать старый пар под гречку. Дома осталась только мать с младшими девочками.

Алесь и Костик пасли коров в кустах недалеко от Головенчицких сенокосов. Ветер гнал по небу низкие тучи. В ле­су не слыхать было птиц, лишь глухо шумели верхушки сосен да где-то на старых дубах перекрикивались вороны. Коровы ходили по мураве, а хлопцы сидели у костра и жарили на прутиках сало, подбрасывали в огонь сухой хворост да бегали по очереди домой попить березового соку.

Вдруг Алесь вскочил с криком:

— Смотри! Смотри! Что там?..

Столб дыма поднялся над лесом как раз в той стороне где была их усадьба.

Хлопцы со всех ног припустили туда. Выбежав из кустов, увидели: горит их хата. Костику мешала бежать длинная материна кацавейка. Он на бегу сбросил ее посреди поля и у дубов нагнал брата.

На подворье, заполошно крича, металась мать с девоч­ками на руках. Увидев хлопцев, она наконец опомнилась и принялась спасать от огня домашнюю утварь. За ма­терью смело ринулись в хату и Алесь с Костиком. Алесь вы­бил ногой окно и стал выбрасывать на огород постель и одежду. Костику же почему-то тюкнуло в голову спасать гороховую солому, которой была застлана кровать. Набрав полную охапку, он тыкался по хате и никак не мог попасть в дверь.

— Брось, сынку, эту труху! — крикнула мать.— Помоги сундук вытащить.

Костик поспешил на помощь. Но разве под силу было женщине и ребенку сдвинуть с места тяжелый, старинной работы сундук! Мать с плачем подняла окованную крыш­ку и начала выбрасывать через окно полотна и стеганые одеяла, которые Кастусь относил подальше.

А между тем крыша была уже в огне, трещали стро­пила, в сенях падали головни и обгорелая солома. Мать из последних сил спешила опорожнить сундук, спасая свое главное богатство. Выбежала из сеней только после того, как начала проваливаться крыша.

— А боженька мой, боже! Людцы дороженькие, за что на нас такая кара? — снова запричитала она.

Услыхав материн плач, заголосили Юзя с Аленкой. До этого они, притихшие, стояли в огороде и испуганными глазенками смотрели, как ветер далеко гнал огонь в поле.

Видя, что хату уже не спасти, Костик с Алесем влезли на крышу сарая. Оттуда хорошо было видно, как пламя охватило сени, потом перебросилось на истопку. Ветер, к счастью, дул в поле, на Сверженскую гряду...

Когда сруб уже догорал, верхом, с постромками в руках, примчался дядька Антось. Но спасать уже было нечего...

После пожара мать с младшими детьми — Михалиной, Юзей и Аленкой — около месяца жила в Миколаевщине.

А здесь, в Альбути, на огороде вблизи сарая выросла зем­лянка. В ней хозяйничал дядька Антось. Сказать по совес­тя, новое сооружение нравилось хлопцам даже больше, чем хата.

Особенно весело было у землянки по вечерам, когда дядька Антось раскладывал костер и яркое пламя освещало лица детей. Всё вокруг становилось каким-то новым, таин­ственным, необычным. Стена леса, дубы над криничкой, кусты, груша-дичка в саду, даже сарай и гумно казались Костику привидениями — они обступили землянку и погля­дывают на их огонек, который трепещет, подмигивает и отгоняет страхи. Тишина, только на гати тарахтят подво­ды, а где-то у Немана подает голос бекас:

— Бэ-э-э! Бэ-э-э!

— Эк, эк, эк! — прерывисто кричит глухарь и вдруг ме­няет тон: — Эк-эк! Ч-ши! Ч-ши-ы! Ч-ши-ы!

Костик вслушивается в таинственные звуки, и вот ти­шины уже нет: где-то в дубах гудит сова, возле Каролины высвистывает соловей.

— Тюр-р! Тюр-р-р! Тю-ю-х! — доносятся его трели.

Дядька Антось поправляет огонь, снимает сковороду с чугунка, в котором варится бульба, и говорит хлопцам:

— Что притихли? Слышите, как блеет баранчик божий: бэ-э-э, бэ-э-э? А как соловушка заливается? Слышите? Цыган, цыган, цыган, сало пёк, пёк, пёк, а оно кап, кап, кап. Тю-р-р!

Лесничий, узнав про пожар, грубо выругал Михала, гро­зился даже прогнать со службы, однако все обошлось.

Миновало какое-то время, и возле землянки стало шум­но и весело. Весь день стучали топоры, шорхала пила, а ве­черами слышался мужской гомон: в Альбути ставили новую лесничовку...

Сруб рос с каждым днем. Работы хватало всем: не только старшим, но и детям. Костик пас коров и овец, присматривал за сестричками. Мать вернулась из Миколаевщины: надо было варить еду плотникам, полоть грядки.

Под вечер все собирались у костра, где призывно кло­котала в чугунках бульба. Хлопцы обычно устраивались поближе к плотнику Никодиму Кухарчику, который, сунув под бок свитку, ложился на смолистые щепки, курил и ду­мал какую-то свою думу.

Никодиму лет под пятьдесят. На его широком рябом лице красовались залихватские рыжие усы, а в прищуренных слегка глазах всегда светились лукавые огоньки и смех. Грузная присадистая фигура, низко сидящая на плечах голова с огненными лохмами, сильные загорелые руки делали его каким-то медвежеватым и неповоротливым. Но это толь­ко казалось. Никодим Кухарчик был самым ловким, неуто­мимым и веселым из плотников: его шутки, смех и песни не смолкали день-деньской, а работа спорилась в его руках. Все, казалось, выходит у него легко и быстро.

Родился Никодим где-то на Полесье, под Речицей, много бродил по свету, знал пропасть разных историй, сказок и песен. Неизменными героями его рассказов были черти, ведьмы, попы, ксендзы и раввины.

— Жили-были в одной деревне корчмарь и поп,— на­чинал Никодим.— Корчма стояла неподалеку от церкви. Надел корчмарь ермолку, приходит к попу и говорит: «Так и так, батюшка, плохо наливается наша пшеница... Давай что-нибудь придумаем, чтоб и у тебя гроши были и ко мне свежая копейка шла. Устрой, чтоб иконы обновились. К тебе люди повалят на молебен, а ко мне угощаться пой­дут».— «Мудрая у тебя голова,— отвечает поп.— Будь по-твоему». И пошла по свету поголоска, будто бы в церкви обновился образ божьей матери. Потянулись люди со всей округи, калеки стали собираться. Церковь полнехонька, и в корчме завозно. Пришел издалека на эти слухи болящий человек. Церковь еще на замке, заглянул в корчму и спра­шивает: «Правда ли, что очень